Вся моя жизнь - Джейн Фонда

В апреле 1970 года я отправилась исследовать Америку. Слишком много здесь оказалось нового. Это вызвало у меня желание увидеть всё своими глазами и узнать, что и как, на собственном опыте. Я могла бы просто читать и изучать чужие работы, но по-настоящему усвоить знания можно, только если прийти к людям в дома, взглянуть им в лица, выслушать их рассказы и понять, как и чем они живут. Я хотела понять, как связаны жизненные и политические проблемы с реальными людьми, с которыми я успела поговорить за первые три месяца после возвращения в Штаты, – с индейцами, афроамериканцами, людьми в военной форме, представителями среднего класса. До сих пор я жила преимущественно у моря, а то, что находилось между разными берегами, выпадало, получался как бы сандвич без начинки. Во Франции я почувствовала себя настоящей американкой. Теперь я хотела знать, что скрывается под этим понятием, хотела видеть сердцевину, а не только элегантный фасад, – точно так же, как хотела познать свою сердцевину.

Режиссер Алан Пакула однажды сказал обо мне: “Она испытывает сильнейшую эмоциональную потребность найти средоточие жизни. Джейн из той категории женщин, которые сто лет назад способны были пересечь прерию в фургоне”. Вместо фургона я взяла напрокат машину и, словно первопроходец, поехала через всю Америку – только в противоположном направлении, на восток.

Вместе с Элизабет Вайан, моей подругой из Франции, мы нагрузили по самую крышу арендованный автомобиль с кузовом “универсал” спальными мешками, фотоаппаратами, книгами, прихватив мою гитару (я брала уроки у Дэвида Кросби) и холодильничек для моего специфического запаса продуктов, и тронулись в путь. Моя пищевая зависимость перешла в стадию анорексии, и я позволяла себе только яйца всмятку, сырую кукурузу в початках и шпинат. Я переживала из-за того, что придется на два месяца прекратить ежедневные занятия балетом, – с тех пор как мне исполнилось двадцать лет, это был самый длительный перерыв. Чтобы компенсировать недостаток упражнений и не набрать вес, я решила строже следить за тем, что попадает ко мне в желудок.

Едва мы отъехали, как на нас обрушились бурные события семидесятых годов – вторжение в Камбоджу, стрельба в Кентском университете в Огайо и Джексоновском университете в Миссисипи, студенческие волнения в кампусах. Некоторые моменты нашего путешествия предстают передо мной очень ясно, и я могу показать их вам, словно фотографии. Но многое видится смутно, с наложением драмы, опасности и стресса. К счастью, и я, и Элизабет вели дневники. К несчастью, вскоре оказалось, что в ФБР на меня завели дело – много толстых папок; позже законы о гласности, принятые после Уотергейтского скандала, открыли мне доступ к этим документам.

Элизабет была красива в стиле Джорджии О’Киф^[50]. Кем только ни называли ее в прессе – моей парикмахершей, агентом по связям с общественностью, русской балериной. Как и следовало ожидать, намекали на роман между нами. Но мы не были любовницами.

Элизабет и ее тогда уже покойный муж, французский писатель Роже Вайан, разделяли Вадимово увлечение виски и сексом на троих, и он надеялся, что из пиетета перед их интеллектом я начну более благосклонно относиться к его сексуальным пристрастиям. В книге “Бардо, Денёв, Фонда” он писал о Роже Вайане: “Если дело касалось секса или прав человека на развлечения, он с негодованием отвергал и иудео-христианское пуританство, и коммунистическое ханжество”; под “человеком” подразумевался мужчина. Роже Вадим и Роже Вайан придерживались одной и той же моральной установки: подлинная любовь несовместима с ревностью и собственническими инстинктами. Элизабет не разделяла этой точки зрения, но нередко знакомила Роже с женщинами, которые, как она полагала, могли бы доставить ему удовольствие. Однажды я спросила Роже, приревновал бы он Элизабет, если бы она переспала с другим мужчиной. “Этого нельзя допустить!” – ответил он.

– Почему? – изумилась я.

– Потому что тогда она меня разлюбит.

– Точно, – добавила Элизабет. – Если он отдаст меня другому, я потеряю уважение к нему.

– По мне, так в этом гораздо больше ханжества, чем свободы, – сказала я.

– Свобода – это не математическая формула, – парировала она в манере европейских интеллектуалов, которая всегда вызывала у меня такое ощущение, будто я чего-то недопонимаю.

Я надеялась, что за время нашего американского путешествия пойму истинные чувства Элизабет по отношению к распутству ее мужа, и была готова честно рассказать о собственных переживаниях. Мне казалось, что только с ней я смогу поговорить об этом. Но я так и не добилась от нее ясности в этом вопросе, хотя решила всё выпытать, пока мы будем ехать по Йосемитскому национальному парку.

– Ты правда ничего не имела против того, чтобы у Роже были другие женщины? – спросила я. – Ты действительно сама приводила ему женщин?

Она повторила приблизительно то же самое, что и раньше: дескать, она получала моральное и физическое удовольствие, если могла таким образом доставить удовольствие ему.

– Я знала, что он любит меня и что другие женщины не значат для него столько, сколько я.

– А мне, видимо, не хватало уверенности в себе, чтобы не чувствовать унижения из-за похождений Вадима. Я слишком боялась показаться буржуазной, поэтому не могла набраться смелости и сказать ему, что мне больше нравятся моногамные отношения. Я думала, что, если тоже подключусь, он хотя бы не станет делать этого за моей спиной.

– Тебе нравилось с женщинами? – спросила она.

– Не знаю. Я тогда думала, что просто отлично умею перевоплощаться по желанию моего мужчины, потому и делаю это. Ради того, чтобы ему понравиться, я могла убедить себя в чем угодно. Но теперь мы живем врозь, и я пытаюсь понять, что на самом деле происходит в моем организме. Думаю, какое-то удовольствие я получала. Мне нравилось видеть вблизи, как по-разному женщины выражают страсть. Но чтобы на это пойти, мне надо было как следует выпить и дойти до кондиции. Мне было страшновато, я боялась конкуренции – не лучшее настроение для секса. А после я всегда злилась, но только не на женщин. С ними я, как правило, отлично ладила. Только так я могла оставаться человеком, хотя мне казалось, что я недостаточно хороша и меня используют, подавляют ради того, чтобы ему было приятно. А как тебе? – спросила я Элизабет. – Тебе нравилось?