Вся моя жизнь - Джейн Фонда

Один из студенческих лидеров пригласил меня выступить в кампусе Университета штата Нью-Мексико в Альбукерке. Как он сказал, в колледже к войне отнеслись равнодушно, а я, может быть, сумею расшевелить людей. До тех пор я ни разу не говорила с трибуны о войне и согласилась, хотя и волновалась. Я позвонила Дональду Дункану, чтобы посоветоваться с ним. Он сам был в Камбодже в составе американских войск и отлично знал, что там происходит. Я всё старательно записала и составила серьезный, подробный доклад.

Судя по тому, что говорил лидер студентов об индифферентности обитателей кампуса, большого сбора ожидать не приходилось, однако зал был набит битком. Люди свешивались с балконов и толпились в дверях. Раздуваясь от сознания собственной важности, я произнесла перед внимательной, но молчаливой аудиторией свою тщательно подготовленную, довольно академичную речь.

Когда я закончила, на сцену вылез подвыпивший поэт, который хотел знать, почему я ничего не сказала о четверых студентах, буквально накануне убитых нацгвардейцами в Кентском университете. О Боже! Я даже не слыхала об этом. Так вот почему зал оказался полон. Я тут была вовсе ни при чем. Это открытие повергло меня в шок, я стояла как дура. Мы попали в поток демонстрантов, направлявшихся к дому президента университета с требованием закрыть университет в знак скорби по погибшим студентам.

В оставшейся части нашего турне были еще какие-то выступления, пресс-конференции и несколько арестов (в Форт-Гуде, Форт-Брагге и Форт-Миде) за распространение антивоенных листовок. В Лос-Анджелесе, на пресс-конференции, где Дональд Дункан объявил о планах “Джи-Ай” провести демонстрацию 16 мая, в День вооруженных сил, кто-то из репортеров выкрикнул: “Мисс Фонда, зачем вы призывали студентов в Альбукерке к бунту?” Следовало бы ответить, что он делает мне слишком много чести и не кажется ли ему, что студенческие волнения спровоцировало убийство их товарищей в Кенте? Но я разозлилась и стала защищаться.

Дональд хотел открыть в Вашингтоне офис “Джи-Ай” и работать омбудсменом для солдат, чтобы им было куда позвонить или написать о своих проблемах, чтобы там можно было документально зафиксировать случаи произвола в армии, получить медицинское и юридическое свидетельство по жалобе и донести информацию для расследования до Конгресса США. Мы тут же решили, что Дональд поедет в округ Колумбия обустраивать офис, а я займусь сбором средств для этого.

Я уже наблюдала за парижскими событиями 1968 года, но то, что происходило тогда в США, обретало общенациональный масштаб. В мае в шестнадцати штатах было задействовано 35 тысяч нацгвардейцев. Свыше сотни участников демонстраций погибли и получили ранения. Закрылась треть колледжей по всей стране. В начале мая были убиты студенты Кентского университета. 14 мая полицейские обстреляли общежитие Джексонского университета, убив двоих и ранив двенадцать человек. Каждый день больше пятисот военнослужащих самовольно покидали свои части.

В Альбукерке мне отказали в двух мотелях, так как газеты написали о том, что я критиковала Никсона за вторжение в Камбоджу.

В армейском кафе “Олео Страт” в техасском городе Киллин, недалеко от Форт-Гуда, я познакомилась с красивой шатенкой по имени Терри Дэвис. Я впервые увидала, что женщина может быть лидером. Это произвело на меня такое сильное впечатление, что в моих воспоминаниях о нашем путешествии в 1970 году Терри и мое с ней общение видится мне ярче всего. Она относилась ко мне как к равной, а не как к известной актрисе. Ей было интересно, что привело меня в движение “Джи-Ай” и почему я стала активисткой. Она хотела знать мое мнение, приглашала меня к обсуждению разных проблем и всячески заботилась о том, чтобы я чувствовала себя спокойно. И с солдатами она говорила, сопереживая им. Для нее не существовало табели о рангах – только круг друзей, где всех ценят и каждого слушают. Это было предвестием нового мира искренности. Первый раз передо мной был лидер движения, который олицетворял собственные политические убеждения и старался добиться в отношениях с людьми подлинной демократичности.

В том самом кафе мне впервые довелось послушать речь, посвященную женскому движению. Терри пригласила некую феминистку выступить перед военнослужащими. Я была поражена. До этого, встречаясь с женщинами, которые представлялись феминистками, я испытывала неловкость. Многие из них задавали вопросы вроде: “Как вы себя чувствовали в роли Барбареллы? Вы не думали, что вас эксплуатируют?” Я могла бы ответить, что подобные мысли должны были возникнуть, но про себя думала: “Никто меня не заставлял сниматься. Мне не нравилось это по ряду причин, но что это эксплуатация, в голову не приходило”. Сейчас-то мне кажется, что “Барбареллу” с небольшой натяжкой можно было бы счесть феминистской лентой – в той же мере, как и эротической. Но в тот вечер докладчица объяснила, что полное равенство было бы полезно обоим полам – мужчинам не казалось бы, что только они вынуждены тащить бремя, возложенное на их плечи патриархальной системой. “Женщины вовсе не стремятся откусить от вашего пирога, – обратилась она к собравшимся слушателям, мужчинам, – вместе мы сделаем его больше, так что хватит на всех”.

После посещения армейского кафе я начала публично причислять себя к феминисткам – хотя пройдет еще немало лет, прежде чем я до конца осознаю смысл этого слова и убеждений, которые оно подразумевает. Мне гораздо легче было заняться чужими делами – проблемами ветеранов Вьетнама, индейцев, чернокожих и военнослужащих, – чем задуматься о вопросах взаимоотношений полов. Поставить их перед собой было бы труднее всего, потому что неизбежно пришлось бы усомниться в самих основах моих представлений о женственности, согласно которым женщина предназначена для ублажения. Где-то на стороне она может быть возмутительницей спокойствия, но дома должна сделать всё для того, чтобы муж был счастлив.

В“ Олео Страт” мы с Элизабет ночевали на двуспальном матрасе, прямо на полу, и накрывались одним только лоскутным одеялом. Для меня это было внове, а для активистов антивоенного движения, как выяснилось, – дело обычное; вскоре и меня нужда заставила воспринимать это как норму. Столов, сооруженных из кабельных катушек, я тоже раньше не видела.

На моем первом антивоенном митинге в Вашингтоне собралось около тысячи человек. Среди них были белые, скандировавшие “свободу Бобби Силу”, и множество ветеранов Вьетнамской войны в форме и с символами мира на пилотках. Ораторы говорили о разных аспектах антивоенного движения. Особой эмоциональностью отличалась речь негра Эла Хаббарда о движении “Ветераны Вьетнама против войны”. Приехала Шерли Маклейн (других представителей голливудского общества я там не встретила), и ее опыт публичных выступлений явно превосходил мой.

К этому надо еще привыкнуть – стоять на трибуне перед морем обращенных вверх лиц и слышать эхо собственного голоса, когда ты произносишь уже следующую фразу. Моей задачей было рассказать о движении “Джи-Ай” и о том, почему противники войны не должны относиться к людям в военной форме как к врагам. Помню, как я обратила внимание собравшихся на нескольких солдат, стоявших в задних рядах, и сказала: “Возможно, эти ребята видели вьетнамскую бойню вблизи. Они лучше нас всех понимают, что такое война. Не надо думать, что они против нас, когда мы выступаем против войны”. Раздались дружные аплодисменты, и один из этих солдат поприветствовал меня знаком мира.