Квинканкс. Том 1 - Чарльз Паллисер

— Никого, кроме мистера Сансью. Я сразу отправлюсь к нему и спрошу совета, как нам прожить на наши гроши.

Тут я решился затронуть вслух предмет, о котором уже некоторое время размышлял втайне:

— Мама, тебе не приходило в голову, что мистер Сансью поступил с нами не совсем хорошо?

Она призналась, что эта мысль посещала и ее; поставив наконец перед собой этот вопрос, мы откровенно обсудили, был ли мистер Сансью честен, когда давал нам столь пагубные советы. Матушка упирала на то, что у него не было причин нас обманывать, я же сослался на историю миссис Дигвид о том, как ее муж потерял деньги в строительной спекуляции; по моему предположению, затея, к участию в которой нас подтолкнул мистер Сансью, могла быть обманом с самого начала. И еще, продолжал я, мне подозрителен его интерес к тому, есть ли у нас что-нибудь на продажу; не мог ли он, спросил я матушку, прознать о кодицилле, о его ценности для некоторых людей.

Она долго молчала, потом произнесла:

— Да, вероятно, ты прав. Может, он-то и выдал нас нашему врагу, хотя не понимаю, как он нашел к нему дорожку. Но верно, он всегда знал мою настоящую фамилию и мог извлечь из этого пользу.

Как я ее ни уговаривал, матушка не назвала мне «настоящую» нашу фамилию; оставалось только предполагать, что это была та самая, начинавшаяся с «К», которая попалась мне на глаза уже давно, когда я толком не умел читать.

Наконец я спросил:

— Мама, а какой фамилией мы назовемся сейчас?

Она удивленно подняла брови.

— Ты о чем?

— Я думаю, раз кто-то нас разыскивает, нам нужно взять другую фамилию.

— Другую фамилию? Как странно было бы здесь… — начала она тихонько и замолкла.

Она не пояснила свои слова (я понял их лишь много позже), но согласилась с тем, что новую фамилию выбрать необходимо. Нам вспомнилась деревушка Оффланд вблизи Мелторпа, куда мы часто ходили, и на этом названии мы и остановились. Странная штука эти фамилии, думал я, повторяя про себя: «Джон Оффланд».

— Идти нам не к кому, — сказал я. — Разве что к вдове дяди Мартина?

— Ох, Джонни, это невозможно. Я едва с ней знакома. Она была молодой женщиной, а я — девочкой.

— Но ведь она твоя родственница?

— По-моему, да. Наши семьи были связаны, но не очень тесно: мой отец не был знаком с ее отцом. А приблизительно в то время, когда она вышла за дядю Мартина, мой отец с ним поссорился, и впоследствии я с ней почти не общалась.

— Из-за чего они поссорились?

— Уже неважно. Это очень долгая история. Когда-нибудь узнаешь.

Я собирался спросить, что означали намеки, оброненные ею раньше, но нас прервал кондуктор, объявивший, что карета вот-вот отправляется. Джентльмен, сидевший напротив нас, не вернулся, но сели два новых пассажира — элегантная дама с юнцом несколькими годами старше меня, — и мы отправились.

Леди (она назвала себя миссис Попплстоун, путешествующей со своим сыном Дейвидом, на что матушка, несколько смешавшись, представила нас: «Миссис и мастер Оффланд») завязала с моей матерью разговор, и вскоре они сдружились.

Лондона не было видно, но я уже ощущал его в горьком запахе угля, щекотавшем нос и глотку, затем на горизонте показалась темная туча, она росла и росла — и это был дым сотен и тысяч каминов. Мы миновали еще несколько миль; вокруг множились деревни, жавшиеся к дороге, словно боялись остаться без ее покровительства; расстояния между ними делались короче. Под конец деревни пошли сплошняком, и я воскликнул: «Это точно Лондон!» Однако матушка, а с нею приятная дама и ее сын засмеялись и уверили меня, что я ошибся. Эта сцена повторялась несколько раз, ибо я не мог взять в толк, что почти непрерывные ряды магазинов и красивых домов и улиц — это всего лишь разросшиеся деревни за окраиной столицы.

Я замечал, что матушка волнуется почти так же, как я.

— Он кажется еще большим, чем всегда, — тихонько сказала она; глаза ее сверкали.

Но наконец мы проехали через заставу, которая к тому времени была устроена на Нью-роуд, и мои попутчики признали: да, вот уже и Лондон. Теперь я начал удивляться тому, что улицы сменяют и сменяют одна другую, а противоположный край города все не показывался. Больше того, я никогда не видел и даже не представлял себе таких улиц, меня ошеломляли их ширина, высота зданий, обилие и разнообразие транспорта — роскошных частных карет, что проносились мимо (прощальные взмахи лошадиных хвостов воспринимались как жест презрения), обшарпанных наемных экипажей, черных угольных повозок, огромных неуклюжих подвод, — а также напор пешеходов, которые двумя громадными сплошными толпами спешили в противоположных направлениях по тротуару.

Пропутешествовав еще почти час, мы очутились на особенно широкой улице, которая, как сказала мне миссис Попплстоун, называлась Риджент-стрит; на моей любимой карте такой как будто не было, что и не удивительно: ко времени издания карты улица еще не была построена. Карета поплелась почти шагом, потому что проезжая часть и тротуар превратились в пугающую круговерть из взрослых и детей, лошадей и повозок — как бывает на ярмарочной площади. Там были юнцы с желтоватыми лицами, в черном платье и черных круглых шляпах, с висящими вдоль щек локонами — «евреи», шепнула матушка; они сновали меж карет, предлагая пассажирам товары: апельсины, пряники, орехи, перочинные ножи, записные книжки, пеналы. Другие люди, взрослые и мальчики, швыряли в окна какие-то бумаги; когда я поймал одну, это оказалась театральная афиша. (Наконец-то я побываю в настоящем театре!) Очередные таинственные личности, рискуя жизнью, выбегали на середину улицы с лопатами и ведрами. Это походило на сон наяву: грохот экипажей на мостовой, крики уличных торговцев, колокольчики газетчиков. От всего этого я испытывал одновременно радостное возбуждение и страх.

Мы попали в затор и остановились среди красивых экипажей, в таком количестве и многообразии, какие мне и не снились. Справа находилось прекрасное ландо, алое, с красивой лакировкой, боковую стенку украшал герб, который повторялся на окаймленной золотой бахромой драпировке козел, где сидели двое кучеров. За ними стояли бок о бок Два лакея в треуголках и ливреях с большими золотыми бантами на плечах, оба держали по трости с золотым набалдашником, прислоненной к выступу крыши, и оба смотрели вперед невидящим взором. Но экипаж справа выглядел еще элегантней: в дополнение к двум лакеям там имелся мальчик в полосатой жилетке и паричке, стоявший на возвышении; на мой взгляд он ответил такой улыбкой, что сделался смертельным моим врагом.

Но больше всего меня удивили пылающие газовые рожки, которые освещали улицы и витрины магазинов: в тот пасмурный и дождливый сентябрьский день их зажгли необычно рано. Ни о чем подобном я даже не слыхивал, поскольку газовое освещение в то время не дошло еще до нашей деревни. Я взглянул на матушку: щеки ее зарделись, словно от волнения.

— Такое множество газовых фонарей! — воскликнула она. — А посмотри на зеркальные стекла, газовый свет в магазинах. Когда я в последний раз здесь была, улиц с газовым освещением имелось не более трех-четырех, в районе Сент-Джеймса, и магазины с такими витринами можно было пересчитать по пальцам.