Мы живем неправильно - Ксения Букша

Цон-цон-цон! Пришло СМС.

«Если ты думаешь, что можешь безнаказанно разрушать чужие семьи…»

Цон-цон-цон!

«…то нет, дорогая, не можешь. Ты уже не маленькая. Прекрати преследовать моего мужа, и…»

Цон-цон-цон!

«…чтобы я больше никогда о тебе ничего не слышала».

Кровь приливает к лицу. Кто бы это мог быть?

Аахх.

Срочно позвонить, объяснить. Нестерпимо, чтобы обо мне так думали, пусть даже и чужой человек, которого я не знаю.

Ну позвоню я. Ну и состоится у нас такой разговор:

«Алло. Это Аля Ерыгина».

«Зачем вы мне звоните?»

(Внушительно, серьезно.) «У меня ничего не было с вашим мужем. Хочу, чтобы вы это знали. Ваши упреки несправедливы».

Или нет. «Упреки» – это наезд. «Сожалею, что могла своим поведением…»

Нет. Подставляться тоже нельзя. По плинтусу размажет.

Вот черт. Выходит, не надо ей звонить. Пусть, выходит, остается в заблуждении. В неприятном заблуждении.

Аж вспотела. Нагрелась незаметно. Футыблин, как неловко получилось.

Я до и я после этой истории – два разных человека. Вот настоящая потеря невинности: тебя и не коснулись, а ты изменилась до неузнаваемости.

Какая профессия самая пьющая? Грузчики? Медики? Мне вот кажется, что нефтяники. Конференция по проблемам эффективности нефтехимического сектора Восточной Европы в первый же вечер обернулась тотальной пьянкой. Кое-кто успел бухнуть уже по дороге, главным образом, те, кому было далеко лететь, – Новый Уренгой, Нефтеюганск. Их выгружали из самолета тюками. Остальные пока держались; держался и Роман Иосифович Б. У меня потерялся багаж, Р.И. помог мне его найти, так познакомились. В автобусе, который вез нас в гостиницу, мы сидели рядом. Автоматическая болтовня, которую я привыкла поддерживать по долгу службы, переросла в интереснейший разговор. Р.И. быстро удивился, как меня занесло в нефтехимию; я пояснила, что начинала журналистом, а теперь тружусь в пиар-службе одного из московских холдингов. Сам же Р.И. представлял маленькую приборостроительную фирму из Питера.

Итак: мы приехали в гостиницу, но не смогли расстаться и пошли вместе на ужин, а после ужина отправились гулять. Прогулка увела нас далеко, так далеко, что мы заблудились и смогли выбраться к гостинице только в четыре часа утра. Вступив в сонный холл, замерзшие и мокрые (часть времени мы бродили по полю среди засохшей травы, глядя на огни взлетающих самолетов вдали), довольно пьяные, мы окоченевшими руками сгребли ключи от наших номеров и стали подниматься. Когда лифт остановился на моем этаже, Р.И. посмотрел на меня и сделал неверный шаг в коридор. Двери лифта затворились.

– До завтра, – сказала я, улыбнулась и помахала рукой.

– Тьфу ты, пардон, этажом ошибся, – сказал Р.И. – До свидания! – И он побежал вверх по лестнице.

Всего одна минутная заминка. Больше не было ничего. Всю неделю, с утра до вечера, мы ходили неразлучной парой; вместе сидели на одних и тех же семинарах; интересные выступления – обсуждали, на неинтересных – играли в крестики-нолики и в слова и просто переписывались на листке бумаги. Но ни разу Р.И. не дал мне понять, что хотел бы сблизиться со мной, да и я с ним не кокетничала. Сказать по правде (хотя кто поверит такой правде), у меня не появилось ни одной мысли о возможных «отношениях» с Р.И.; даже ту заминку у лифта я оценила только потом, спустя несколько месяцев после конференции, а тогда подумала, что его просто увлек разговор со мной. И все-таки: за неделю я привыкла к его постоянному присутствию; к его профилю (когда мы сидели рядом на семинаре) и фасу (когда сидели друг напротив друга в кафе). Я изучила его руки и его замашки – поднимать одну бровь, держать коньяк во рту перед тем, как проглотить. Неделя была долгой.