Дар дождя - Тан Тван Энг

Эндо-сан однажды сказал: «Любой бой вращается вокруг взаимодействия сил», – и я начал понимать, что про войны можно было сказать то же самое. Равновесие сместилось, и силы союзников, утомленные, но упрямые, уверенно наступали на японцев. «Галифаксы» теперь прилетали ежедневно, чередуя бомбы с листовками, в которых рассказывалось об успехах союзных войск. Мы слышали про пилотов-камикадзе, воинах «Божественного ветра», но даже они не смогли остановить наступление. Несмотря на изоляцию в Истане, до меня доходили обрывки новостей. Ход войны читался по лицам слуг.

Я вошел на кухню и обратился к Ацзинь, нашей кухарке:

– Съезди в город и купи мне на черном рынке несколько банок краски. – Я протянул ей пачку банановых денег и сказал, какие цвета мне были нужны.

Через несколько часов кухарка вернулась.

– Айя, сэр, город сошел с ума, все тратят, тратят и тратят. За черствую буханку хлеба просят пятьдесят тысяч японских долларов.

Она вручила мне шесть банок краски, но я велел ей оставить их на площадке под лестницей на чердак, вместе с кистями.

– Все стараются избавиться от банановых денег. Ты знаешь, что это значит?

Она выглянула из окон кухни туда, где стоял переехавший в Истану Эндо-сан, вглядываясь в небо и море через окуляры бинокля.

– Йа-ла, скоро цзипунакуев всех прогонят.

Я пошел в кабинет и вернулся с новой порцией банановых купюр.

– Возьми это и раздай остальным. Потратьте все так быстро, как захотите.

Она расплылась в улыбке и побежала на кухню; вскоре раздались ее крики, созывавшие остальных слуг.

На следующее утро я вышел из своей комнаты и убедился, что Эндо-сан еще спит. Потом отнес шесть банок с краской на чердак, осторожно лавируя между старой мебелью и морщинистыми кожаными чемоданами, на многих из которых по-прежнему красовались наклейки Восточно-Пиренейской пароходной компании, а размер каждого позволял мне улечься внутри. Мои шаги потревожили только молчаливую пыль. Я открыл маленькое окошко и выбрался на карниз. За окном сонно дышал ветер, и солнце, казалось, еще не решило, стоит ли ему подниматься.

Я пополз вверх по отвесным черепичным плиткам на крыше. Страха высоты больше не было. Я узнал, что в жизни были другие поводы для страха, куда важнее. Открыв одну из банок, я окунул в нее кисть.

Мне пришлось карабкаться туда-сюда много раз, и каждый раз у меня перехватывало дыхание. Выкатилось солнце, и меня стал заливать пот. К тому времени, как я закончил, под моим весом треснуло восемнадцать плиток. Но я стоял на карнизе, довольный результатом своих трудов.

На скате крыши, выходящем к морю, откуда часто прилетали самолеты, на поднимавшемся солнце ярко сиял красным, синим и белым довольно примитивный «Юнион Джек».

Больше заняться мне было нечем. Мне запрещалось покидать Истану, поэтому я проводил дни на пляже, глядя на море. В воздухе голодным привидением витало предчувствие чего-то жуткого – и, хотя потом стали говорить, что это был просто плод моего воображения, в том, что я увидел в тот день, я был уверен.

Свет на востоке неба вздрогнул, став ярче, словно кто-то резко прибавил пламени в горелке керосиновой лампы. Яркое до жути сияние пульсировало красным, фиолетовым и невиданными оттенками, которым не существовало названия. На острове Эндо-сана птицы в панике сорвались с деревьев, дружно захлопав крыльями. Меня вдруг охватил холод, шедший из глубины моего существа; я судорожно вдохнул, будто на несколько секунд лишился дыхания. Мир замер в таком гнетущем молчании, что даже волны прервали свой вечный марш на берег.