Дар дождя - Тан Тван Энг

– Прости меня. Тебе не следует этого видеть.

Он едва заметно покачал головой:

– Ты сделал то, что должен был, то, что мог.

– Мне очень, очень жаль.

Я чувствовал подступившие слезы и пообещал себе, что их никто не увидит.

Ко мне подошел Эндо-сан. Время снова повернуло вспять: ведь разве он был не в той же самой одежде, как тогда, когда я был в глубоком дзадзэн и когда он готовился отрубить мне голову? Черное одеяние с красивой золотой оторочкой показалось мне знакомым, только на этот раз волосы были короткими, не было самурайского узла на затылке, и в руке он держал меч Нагамицу.

Он встал передо мной. Это была правда. Все это действительно происходило, время бежало вспять. У него на лице было то же самое выражение, которое я уже видел. Я почувствовал, что вот-вот потеряю сознание, но страха не было, только признание его правоты. Он сказал мне:

– Твой отец умрет. Но ты будешь жить.

– Нет! Я не этого у вас просил!

Он обернулся на отца. Они обменялись взглядами, и я понял, что был заключен еще один договор, в котором я не принимал участия. Отца подвели ко мне, и он с трудом опустился на колени; я даже услышал хруст его суставов. Я пытался вырваться из пут, крича на Эндо-сана.

– Кричать бесполезно. Ты ничего не сможешь сделать, и все останется, как есть, – тихо произнес отец. – Прояви достоинство перед жителями Пенанга.

Я прекратил борьбу.

– Почему?

Он улыбнулся мне своей красивой улыбкой, но на вопрос не ответил. Вместо этого он спросил почти детским голосом:

– Это больно?

– Нет, – ответил я. Воззвав к опыту прожитых жизней, к глубинам познания, я мог сказать ему точно: – Это не больно. Они сделают все как надо.

А потом толпа снова принялась шептать нашу фамилию, и этот шепот был словно волна, начинавшаяся далеко в море и набиравшая силу по мере приближения к берегу. Эндо-сан предупредил Горо и солдат, чтобы те не стреляли. «Хаттон! Хаттон!» – летело ввысь, прибавляя в звуке и накале чувств.

– Слушай! – сказал отец. – Сделай так, чтобы наше имя жило. Пусть оно навсегда сохранит те качества, которые с ним связаны. Только самые лучшие.

Эндо-сан снял с отца кандалы и помог встать поудобнее. Горо запротестовал, почувствовал себя обманутым, но Эндо-сан заявил:

– Он умрет свободным.

Отец сложил руки за спиной, схватившись за запястья. Как часто я видел, как он ходил, любуясь нашим садом, соединив руки в замок за спиной? Он выпрямил спину и поднял подбородок.

Эндо-сан встал прямо, на миг склонил голову и вынул катану из ножен. Она вышла тихо, словно луч солнца, пронзивший гряду дождевых туч, и с таким же блеском. Эндо-сан низко поклонился отцу.

– Я почту за честь, если вы позволите мне привести приговор в исполнение.

Отец наклонил голову, выражая согласие, и открыл глаза, сиявшие ярче, чем когда-либо. Он взглянул на солнце, быстро поднимавшееся над горизонтом, в последний раз почувствовав его тепло. Часы на башне пробили половину девятого, и утренний ветер охладил наши горящие лица и пошевелил его волосы.

Он протянул руку и погладил меня по голове.

– Никогда не забывай, что ты – Хаттон. Никогда не забывай, что ты – мой сын.

Эндо-сан снова поклонился и занес меч. Я узнал его стойку. «Хаппо». Обе руки подняты к правому плечу, ноги упираются в землю, меч воздет к небесам, как молитва. Толпа скандировала быстрее, и мои губы двигались в такт нашему имени.

Я заставил себя смотреть. Я сказал себе, что не отвернусь, что останусь с отцом до конца. Эндо-сан сделал вдох и опустил клинок. Толпа умолкла. Высоко в небе, пока еще невидимая, рокотала эскадрилья «Галифаксов», совершая ежедневный моцион.

* * *

Эндо-сан устроил так, чтобы отца похоронили на территории Истаны, рядом с надгробием Уильяма, а не бросили на всеобщее обозрение, как того хотели Хироси с Фудзихарой. Через несколько дней после его смерти меня вывели из форта Корнуолис, слабого и полуслепого от света, отражавшегося от стен, божественного света Пенанга, который я так любил. Я ничего не ел, а вода, которую ежедневно приносил Эндо-сан, застаивалась, пока я, скрючившись, лежал в углу. Я не говорил с Эндо-саном во время его посещений и не отвечал на его вопросы.

Меня освободили и поместили под домашний арест, что означало, что я не мог покидать Истану и находился под надзором Эндо-сана.

– Это Хироси приказал меня освободить?

– Хироси-сан умирает. Приказ отдал я.

По дороге в Истану я опустил стекла и – впервые за долгое время – вдохнул чистый, настоящий воздух. Я все еще не мог прочувствовать все случившиеся события, слоями навалившиеся друг на друга.

В камере я спал плохо, преследуемый яркими снами и воспоминаниями. Теперь же, когда мы ехали по извилистой прибрежной дороге, боль от ран утихала, смягченная моим старым другом, морем. Сколько раз я проделывал этот путь с отцом? Он часто делился самыми невероятными сведениями: «Вон там стоит дерево, откуда на машину резидент-советника свалилась ветка и переломала ему руки». «В том доме есть тайный проход на берег». «Вон в том ларьке продают лучшую ассам-лаксу[100], какую можно купить за деньги».

Все, что я знал о своем доме, я узнал от отца.

И мне больше не суждено было его увидеть.

Эндо-сан положил руки мне на плечи и развернул к себе. Я постарался не вздрогнуть, но он успел увидеть выражение моего лица и отпустил. Я вышел на балкон своей комнаты – плитки на полу еще не остыли от дневного зноя, и на них было приятно стоять. Солнце окунулось в море, окрасив его в красный цвет, и остров Эндо-сана лежал так невинно, охваченный огнем света, словно горшок, обжигаемый в горне. Над ним кружили стаи птиц, слетевшихся со всех уголков неба. В разогретом воздухе парили браминские коршуны. Не торопясь возвращаться домой, они бесконечно взмывали ввысь, подобно мифическим созданиям, которым никогда не нужно прикасаться к земле, ни единого раза за всю жизнь.

– Спасибо за то, что организовали похороны, – сказал я казенным тоном и поклонился Эндо-сану.

Перед моим внутренним взором продолжали парить коршуны, и я им завидовал.

Он достал из складок юкаты конверт.

– В мое последнее посещение твой отец попросил принести ему письменные принадлежности.

Я принял конверт обеими руками. Эндо-сан продолжил:

– Разумеется, ты все еще под домашним арестом. Тебе не позволено покидать Истану без моего разрешения. Твой меч хранится у меня. Тебе не позволено его носить. Пожалуйста, соблаговоли следовать этим распоряжениям. Мне будет затруднительно ходатайствовать за тебя еще раз.