Дар дождя - Тан Тван Энг

– Я многим ему обязан. – Я посмотрел в окно, словно не слыша его, и это пробудило в нем раздражение.

– Он и его соплеменники убили всю вашу семью, – сказал он, и его голос стал тише, но не мягче. – Я люто их ненавижу. Мой брат сидел в тюрьме Чанги. Они пытали заключенных, развлекаясь от скуки. А теперь я слышу, что вы на них работали. Позор.

– Вы отправите его в Токио?

Генерал Эрскин покачал головой.

– Он не настолько важная птица. Трибунал пройдет здесь.

– И кто будет председателем? Вы?

Он довольно кивнул. Заглянув генералу в глаза, я понял, каким будет приговор.

Я отпер дверь и вошел в контору «Хаттон и сыновья». Урон, причиненный бомбежками, еще не был возмещен, и все внутри было испорчено японцами: стулья сломаны, картины порезаны. Канцелярские шкафы лежали опрокинутыми, бумаги рассыпались по полу. Я вошел в кабинет, где всегда сидел отец и который теперь стал моим. Меня утешили оставленные там безделушки, которые не украли и не сломали: нож для писем, запасной галстук с эмблемой Тринити-колледжа, который отец держал в ящике стола, блокнот, куда он записывал пришедшие в голову идеи. Я убрал все следы японского управляющего и навел порядок так тщательно, как только смог.

Прозвенел звонок, и я спустился вниз открыть дверь. На лестнице в нерешительности стояла бледная молодая девушка. Собравшись с духом, она сбивчиво заговорила:

– Я ищу работу. Я очень трудолюбивая и немного умею печатать.

– Как вас зовут?

– Адель.

– Можете приступить прямо сейчас?

Она с облегчением улыбнулась, а я принял первое решение в качестве хозяина отцовской компании.

Я пустил слух – и постепенно старые сотрудники вернулись, приводя с собой родственников или друзей, которые искали работу. О моей роли в войне никогда открыто не говорили, но я знал, что жители Пенанга никогда ничего не забудут. Некоторые видели во мне мужественного человека, который противостоял японцам, как только мог. К своему удивлению, я обнаружил в этой точке зрения много правды. Другие думали обо мне с презрением и ненавистью, рассказывая о смертях, причиной которых я стал. В этом тоже была звенящая правда, и я никогда ее не опровергал.

Я работал до изнеможения, совершая опасные путешествия на наши плантации и рудники. Стоя на песчаной, изрытой оловянными рудниками земле за Ипохом, я понял, что пока не могу полностью восстановить компанию. На подходе был новый шторм. И поэтому, когда коммунисты начали партизанскую войну против британского правительства, мы не особенно пострадали. У нас имелось достаточно средств, чтобы держаться на плаву, но не так много, чтобы потерпеть большие убытки, когда коммунисты нападали на рудники или каучуковые плантации. Я вспоминал, как Кон предупреждал меня, что эти террористы, которые во время войны союзничали с англичанами, в конце концов захотят перебить в Малайе всех европейцев. Удивительнее всего было то, что они стали называть «прихвостнями» местных жителей, которые отказывались им помогать, предпочитая англичан.

Я скучал по Кону. Однажды вечером я пошел к нему домой. Я стучал в ворота, но к дверям никто не вышел. Вскарабкавшись по наружной стене, я сел наверху, глядя на дом друга. Он был пуст, без единого огонька, и большие фонари не горели, несмотря на сумерки. Таукей Ийп исчез. Я сидел на высокой стене, пока не зажглись уличные фонари, отбросившие мою тень на заброшенный сад, на белоснежные орхидеи. Я бросил на них последний взгляд, спрыгнул на дорогу и пошел домой.

Я навещал Эндо-сана все прошедшие недели. Его продолжали держать в центральном военном госпитале, несмотря на то что его нога хорошо заживала. Он по-прежнему держался с большим достоинством. Иногда мы выходили на прогулку, и я катал его в кресле по саду, а иногда просто молча сидели, наблюдая за движением мира, слушая невысказанное друг другу и находя в этом утешение.

Однажды вечером он сказал:

– Я когда-то пообещал тебе, что расскажу, почему я все это делал.

Я прижал пальцы к губам, подавая знак, что необходимости больше не было.

– Я понимаю, почему вы работали на свою страну. Вы делали это ради отца и своей семьи. Из любви к ним.

– Как и ты.

– Проще от этого не было.

– Нет, не было. Но попытаться все равно стоило.

– Да. Это был единственный путь. Другого никогда не было.

– Ты еще тренируешься?

– Нет.

– Тебе нельзя лениться.

– Я жду, когда мы снова будем тренироваться вместе.

– Тогда тебе лучше поддерживать себя в форме, а не тратить мое время.

Он попросил меня подвезти его к зарослям гибискуса.

– Хорошо быть на воздухе, даже в такую погоду. Я бы никогда не смог жить запертым в четырех стенах. Ты это понимаешь?

– Да, понимаю, – наконец сказал я, смахнув с глаза дождевую каплю.

– Хорошо. Теперь, пока мы еще здесь, мы продолжим твои уроки. Сделай упражнения для ног и покажи, насколько ты деградировал.

В день суда над Эндо-саном я одевался, будто совершал ритуал, прислушиваясь к тишине в доме. Я сел за руль и медленно поехал по прохладным предрассветным сумеркам, наслаждаясь душистым запахом росы на деревьях, которые росли вдоль дороги на Танджун-Бунгах. Оставив машину за зданием «Хаттон и сыновья», я вышел на эспланаду и сел на каменный мол, свесив ноги над скалами и морем. Жирные серые голуби вразвалку бродили по тротуарам, поклевывая в поисках корма. Несколько обступили меня, и, когда я замахал на них руками, они, хлопая крыльями, отпрыгнули в стороны, словно оскорбленные моей грубостью.

За несколько секунд до боя часов я вошел в здание суда. Несмотря на то что за трибунал по военным преступлениям отвечали военные, генерал Эрскин решил провести слушание в здании Высокого суда, возможно, чтобы накинуть на процесс мантию правосудия.

Внутри уже собралась толпа; когда я прошел мимо, все затихли. С первого дня слушаний секретарь суда за небольшую плату держал для меня место в первом ряду. Там я и сел, чувствуя направленные на меня взгляды. У меня не оставалось никаких сомнений, что Эндо-сана признают виновным, потому что в свидетелях недостатка не было; даже мои показания вывернули наизнанку, отчего я сам стал выглядеть военным преступником.

Толпа в галерее для публики жаждала крови и, когда подсудимого ввели в зал, разразилась свистом. В четверть десятого появились члены трибунала под предводительством генерала Эрскина, и зрителей заставили замолчать.

Когда генерал Эрскин зачитывал приговор, я видел только затылок Эндо-сана. Его признали виновным в массовых убийствах гражданского населения и военнослужащих и приговорили к пожизненному заключению. Ему больше не суждено было увидеть Японию.

Когда Эндо-сана выводили из суда, толпа разразилась радостными возгласами и криками и застучала ногами. Наши глаза встретились, и я кивнул. Здание скоро опустело, и про меня все забыли. Я сидел в одиночестве, пока секретарь суда не прошептал, что он очень извиняется, но ему нужно закрывать зал.