Сгорая дотла - Эмма Скотт

Мы поехали обратно в Санта-Монику. Я старался не делать резких поворотов и не давить на газ сильнее даже тогда, когда это позволяло движение на дороге. Я прокручивал в голове разговор с Алекс за обедом.

«Ты спас мне жизнь».

Мои руки крепче сжали руль. Вот почему она такая великодушная. Это единственная причина.

«Нет, – с горечью подумал я, – ее психотерапевт тоже дал ей повод. А чего ты ожидал?»

Не знаю, чего я ожидал, но я надеялся, что это нечто большее, чем благодарность или какой-нибудь клинический диагноз.

«Если она поблагодарит меня еще раз, я сойду с ума».

Я взглянул на Алекс, изучая каждую ее клеточку. Ее профиль был потрясающим. Маленький, слегка вздернутый нос с россыпью веснушек, мягкий подбородок, высокие скулы. И ее глаза, похожие на небо, когда солнце пробивается сквозь облака.

«Почему все уже так сложно?! Ради всего святого, это только первый день».

А может, ее психотерапевт все-таки прав? В чем еще могла быть причина того, почему я не мог выбросить ее из своих мыслей, когда был вдали от нее, или почему не мог отвести от нее взгляд, когда мы были вместе? В «нас» не было смысла. Она была не в моем вкусе. Она была слишком чопорной. Слишком изящной.

Но мои мысли возвращались снова и снова не к тем чертовски невероятным десяти минутам во время ограбления банка, когда я взял ее на столе, а к поездке на скорой помощи, из банка. Даже во время удушающей агонии на грани жизни и смерти что-то внутри меня перевернулось, когда Алекс держала меня за руку и умоляла не покидать ее.

Нет, такой поток мыслей был опасен и причинял только боль. Все, что нужно было сейчас сделать, – это привести в порядок жилье для проверки органами опеки.

Я свернул на подъездную дорожку и принялся разгружать грузовик.

Мы с Алекс перенесли комод, каркас кровати и письменный стол на задний двор, а банки краски – лавандовой и бледно-зеленой – и грунтовку – в гостевую комнату.

– У меня есть всякие кисточки, валики и прочее в подсобке на заднем дворе, – сказала Алекс. – И брезент тоже, наверное, с тех пор, как я покрасила гостиную. Она была отвратительного оранжевого цвета, когда я купила дом. Это надо было видеть. Выглядело как наркопритон из семидесятых.

Войдя в дом, мы осмотрели свободную комнату. Алекс уже вынесла все, кроме мебели. Вместе мы перенесли футон и стол на большой, почти пустой чердак, куда вела лестница из кухни. Затем мы расстелили брезент и приступили к покраске.

Мне было легче разговаривать с ней, когда я был погружен в работу, ведь это отвлекало меня от моих мыслей. Мы легко и непринужденно болтали о самых разных вещах, без всякого напряжения, в отличие от разговоров с Джорджией.

У Джорджии, казалось, всегда и на все был ответ, готовый сорваться с языка. Алекс же действительно слушала. И она не смотрела на меня ни злобно, ни с опущенными губами в вечном неодобрении.

К сумеркам первые слои краски уже подсохли. Мы покрасили три стены в лавандовый цвет и одну – в бледно-зеленый в качестве акцента.

– Неплохо, – оценила Алекс, осматривая нашу работу и выгнув бровь. – Такое чувство, словно ты уже занимался этим раньше.

– Один или два раза, – сказал я. – Ты и сама неплохо справилась. Хотя мне кажется, что на твоей рубашке больше краски, чем на стене.

Алекс взглянула на свою запачканную одежду.

– Я с головой погрузилась в работу.

– Я заметил.

– Будешь ужинать? – спросила Алекс, направляясь на кухню. – Я бы не стала готовить, даже с дулом у виска, но мы можем заказать пиццу либо сычуаньскую… – ее телефон зазвонил, и улыбка сползла с ее лица, точно бумажная маска, когда она прочитала, кто звонит. – Это Дрю. Я… эм, подожди, – она направилась в свою спальню. – Дрю? Привет. Да, я в порядке.