«Линия Сталина». Неприступный бастион - Герман Романов

Затем в траншею стали прыгать немцы в серых запыленных мундирах, державшие короткие карабины с примкнутыми кинжальными штыками. И вот этими ножами начали деловито, без всяких криков и ненависти на лицах, как мясники на бойне, для которых это только работа, и ничего более, колоть раненых красноармейцев. А санитара просто убил прикладом, ударив в висок ражий детина, с засученными рукавами мундира. И так же спокойно воткнул штык в грудь бойцу, что лежал рядом с Власьевым – тот только захрипел предсмертно и обмяк.

«Ну что же ты, бей, тварь!»

Сержант ждал смертельного удара, который прекратит его муки, страх смерти отступил, сердце переполняла жгучая ненависть. Но что он мог им сделать, не в силах пошевелить рукою или хотя бы выплюнуть в них матом. Ничего не мог, но зато это сделали другие!

– Бей фашистов!

В траншею спрыгнул боец без фуражки и оружия, с саперной лопаткой в руке. Спрыгнул неожиданно, немцы, занятые убийством раненых стрелков, отвлеклись. А Власьев не мог поверить собственным глазам – острая сталь лопатки отсекла верхушку черепа, и тот чудовищной шапкой окровавленных волос отлетел в сторону. Голова немца взорвалась гнилым арбузом, обнажив дымящуюся серо-алую мякоть.

– Уроды!!! Всех кончу!

Лопатка замелькала, боец двигался настолько стремительно, что немцы не успевали его заколоть. И стрелять опасались, ведь этот маленький юркий красноармеец ухитрился попасть между ними и теперь сам нападал на тех поочередно, нанося молниеносные удары по убийцам. Немцы заорали, в их голосах теперь слышался дикий, животный ужас. Лопатка в умелых руках бойца отсекала пальцы и кисти, кровавые брызги летели во все стороны, а хрип умирающих, тех, которым кромка резала горло, был страшен. И немцы дрогнули, один выстрелил, но попал в своего и тут же упал на дно траншеи с рассеченной головой. Но выдернуть лопатку из черепа боец не успел, ражий детина не стал добивать Власьева, попытался проткнуть штыком явившегося мстителя. Тот ухитрился увернуться от лезвия, сам ударил немца кулаком в лицо. Затем прыгнул, и маленький боец завалил детину рядом с лежащим сержантом. Разглядеть окровавленное лицо с жутким оскалом ненависти Власьев не успел, боец прямо вцепился зубами в горло немца и, к великому удивлению, вырвал большой кусок плоти и выплюнул в лицо врага. Кровь плеснула тугой алой струей, детина истошно заорал, но боец неумолимо рвал горло, только зубы скрипели. Немец задергался в конвульсиях и затих, вот только спаситель Власьева словно не заметил этого, продолжая держать горло врага мертвой хваткой бульдога.

В траншее появились наши красноармейцы, и их много. Впереди бежал командир с окровавленным лицом и пистолетом в руке. Опустился рядом с бойцом на колени, оторвал и громко закричал:

– Товарищ командующий, что с вами?! Вы ранены, куда? Бинт давайте, быстро! Санитаров сюда!

Только сейчас Власьев разглядел, что на бойце не гимнастерка, китель, донельзя окровавленный, петлицы не узкие, а широкие, с двумя маленькими звездочками. Вот только цвет у них кровавый…

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Остров

Сознание медленно возвращалось. В нем, как в калейдоскопе, мелькали страшные кадры жестокой рукопашной схватки. Оскаленные лица, немец в расстегнутом френче лихорадочно пытается вставить рожок в автомат, но поздно – хорошо заточенная лопатка с хрустом ломает ему позвонки. Этот звук, дымящаяся кровь будят в нем спящие звериные инстинкты. Он рычит, как волк, и бросается вперед – рубит, режет, кромсает всех, на ком серая форма «фельдграу». И вот еще один истинный ариец, здоровенный бугай, уже душит его за горло, дышит в лицо перегаром – извернулся и сам вцепился зубами ему в глотку, рвет мясо с остервенением. И солоноватый вкус крови, теплой, но не отвратной, а сладостной…

Тошнота подкатила к горлу и окончательно вернула сознание – генерал сумел повернуться на бок, плечо взорвалось яростной болью. И тут вырвало, он блевал, чувствуя себя паршивым котенком, мучительно, с кровью. Чужой, не своей – это сколько ее он наглотался?! Вурдалак, вампир новоявленный сибирского разлива! Никогда так крыша не съезжала!

– Ох ни хрена себе?! Сходил в магазин за хлебушком…

– Лежи, мой родной, милый!

Теплые руки подхватили его голову, приподняли и повернули чуть в сторону вовремя, новый спазм сдавил желудок железным обручем, чуть ли не вывернул его наизнанку в мучительной рвоте. Маленькая ладошка бережно и ласково отерла мокрой тканью губы.

«Софья?!»

– Лежи, любимый мой, у тебя сотрясение мозга, вон какая рвота. И ран множество, но, к счастью, неопасные. Но много, очень много порезов…

«Да нет там никакого сотрясения и быть не может, нечего в черепушке дурной сотрясать. Мозгов там нет! На хрена я в рукопашную полез, я сейчас генерал, а не омоновец. Нет, ох славная была драка, в такой мясорубке мне бывать никогда не приходилось. Не, больше не пойду никогда в штыки, тут даже богатырского здоровья не хватит!»

– Что с тобой? В какой магазин за хлебом?

Голос обеспокоенный, судя по всему, его нечаянная любовь на самом деле считает, что у него серьезное сотрясение мозга. Все признаки налицо: рвота и заговаривается невпопад.

– Подними меня, почему ни хрена не вижу, – мысль, что ослеп, обожгла его. А затем пришла другая, более тревожная: – Что на фронте?! Как 118-я дивизия? Позиции удержали?

– Так точно, удержали, товарищ командующий! Отбросили немцев! И 163-я бригада генерал-майора Кузнецова отбила все атаки! Доложили в штаб фронта, что подбили и сожгли почти сотню танков, бронетранспортеров и броневиков. Это победа…

– До победы как, до одного места со спущенными штанами, Владимир Есич, – сварливо отозвался Гловацкий и сумел разлепить глаз. Так, Софья в заляпанном кровью халате, почему-то темном, и полковник Мизицкий с посеревшим лицом, крепкие руки которого посадили его на… Да, кровать же, пружины скрипят.

– Так, теперь понятно. Я в госпитале, в Острове? Прав? Сейчас уже за полночь? Это сколько я без сознания пролежал?

– Десять часов, товарищ командующий…

– Бросьте меня так называть, Владимир Есич, не по должности такое, я командир корпуса!

– Никак нет, товарищ командующий, раз в подчинении у вас несколько корпусов. И которыми вы хорошо управляете…

– Льстите? Значит, есть грешки, о которых я не ведаю, или накосячили чего-либо? Не нужно славословий, мы все выполняем присягу и долг! После войны дифирамбы петь будут, правда, тем, кто выживет. А пока не за что, мы столько территории оставили и потерь понесли, что не славить, пороть нас всех надо напропалую!

– Виноват, Николай Михайлович, меня, как других командиров, бойцов просто радость внутри переполняет до краев. В Новгород уже доложили, говорил с самим командующим и начальником штаба фронта, они выражают вам благодарность, знают о вашем ранении…

– Кого назначили вместо меня?!

Гловацкого прямо подбросило с кровати. Он вскочил на ноги, тут же замутило, перед глазами поплыло, и он упал бы, если бы Софья не подставила свое крепкое плечо, за которое он цепко ухватился пальцами.