Буря Жнеца. Том 2 - Стивен Эриксон

– Я встану, Руд Элаль.

– Значит, ты мне веришь!

Онрак не ответил.

Хостиль Ратор горько усмехнулся – словно проскребли по стеклу.

– Дело, Руд Элаль, вот в чем. Онрак из логросовых т’лан имассов будет сражаться на твоей стороне, защищая бентрактов, потому что для него невыносима сама мысль о возвращении к прежнему существованию – он предпочел бы умереть. Смерть-то Онрак Разбитый и предчувствует – более того, сейчас он ее жаждет.

Трулл вгляделся в освещенное костром лицо своего друга и увидел в нем, что Хостиль Ратор не ошибается. Он не колебался ни мгновения:

– Онрак будет не один!

Тил’арас Бенок пораженно уставился на него:

– Ты, эдур, готов отдать жизнь – за иллюзию?

– Именно это мы, заклинатель, всегда были счастливы делать. Ты чувствуешь родство – с кланом, племенем, народом или империей, – но чтобы иллюзия родства обрела силу, нужно поддерживать и ее противоположность, чувство, что не принадлежащие к твоему клану или племени этого родства не разделяют. Я видел Онрака Разбитого, когда он был т’лан имассом. Теперь я вижу его вновь смертным, обретшим плоть. И за радость, за жизнь в глазах моего друга готов сражаться с любым, кто считает его врагом. Поскольку родство между нами зовется дружбой – и это, Тил’арас Бенок, не иллюзия!

Хостиль Ратор обратился к Онраку:

– Поскольку в твоей душе, Онрак Разбитый, вновь пробудилась жалость – отречешься ли ты сейчас, из жалости, от Трулла Сэнгара из тисте эдур?

– Я не могу, – ответил воин и опустил голову.

– В этом случае, Онрак Разбитый, твоей душе будет никогда не обрести покоя.

– Я это знаю.

Трулла словно ударили кулаком под ложечку. Одно дело – делать громкие заявления, право на которые дала ему яростная уверенность, основанная на истинной дружбе. И совсем другое – осознать, что ценой им будет душа того, кого он назвал другом.

– Онрак, – прошептал он, стиснутый резкой болью.

Однако сказать всего того, что мог бы сказать, что было так нужно сказать, не успел. Хостиль Ратор обернулся к своим заклинателям костей, между ними словно бы произошла беззвучная беседа – быстрая, решительная, – вождь снова развернулся и шагнул к Улшуну Пралу. Упал на одно колено и склонил голову.

– Нам стыдно, Улшун Прал. Стыдно перед этими двумя чужаками. Вы – бентракты. Мы тоже когда-то были бентрактами. Мы решили вспомнить об этом. Мы готовы сражаться за тебя. И если погибнуть, то с честью, в чем клянемся.

Он встал и обернулся к Руду Элалю:

– Готов ли ты считать нас своими солдатами, одиночник?

– Солдатами? Нет. Друзьями и соплеменниками – да.

Все три т’лан имасса поклонились ему.

Перед глазами Трулла Сэнгара все это пронеслось, словно в тумане. Когда Трулл услышал признание Онрака Разбитого, ему показалось, что весь его мир с хрустом, с неостановимой силой начал поворачиваться вокруг гигантской оси – потом на плечо ему легла рука, и мир развернулся обратно. Перед ним стоял Онрак.

– Не нужно, – сказал ему имасский воин. – Мне известно нечто, чего не знает даже Руд Элаль, и я хочу сказать тебе, Трулл Сэнгар – не нужно. Ни горевать. Ни раскаиваться. Послушай меня, друг мой. Этот край не умрет.

Трулл не нашел в себе сил возражать, пытаться вселить тень сомнения в ясный взгляд своего друга.

– Да будет так.

– И мы, если не станем торопиться – тоже не умрем, – продолжил Онрак.

– Хорошо, друг мой.

В тридцати шагах, во мраке, Вал повернулся к Быстрому Бену и прошипел:

– Что все это означает, чародей?

Тот пожал плечами.

– Похоже, конфронтацию удалось предотвратить – разве что Хостиль Ратор опускался на колено, чтобы поднять выпавший клык или что-то в этом роде.

– Выпавший… что у него выпало?

– А, это я так. И в любом случае важно совсем другое. Теперь я знаю, что в одном не ошибался – и не спрашивай меня откуда. Просто знаю. Подозрение сделалось уверенностью.

– Да говори ты уже!

– Я вот о чем, Вал. Финнэст. Скабандари Кровавого глаза. Он здесь.

– Здесь? Что значит – здесь?

– Здесь, сапер. Прямо здесь.

С одной стороны врата больше напоминали кучу мусора. Похоже было, что огромные каменные блоки, некогда использованные для строительства циклопической арки высотой этажей в пять, рассыпались на куски под множеством ударов – отдельные обломки отлетели от входа на добрую сотню шагов. Платформа, на которой раньше возвышалась арка, вспучилась и растрескалась, словно скальное основание под каменными плитами подверглось воздействию землетрясения. По другую сторону врат все еще возвышалась башня из таких же каменных блоков, однако ее словно бы свернуло в штопор, и было похоже, что она вот-вот упадет.

Иллюзия того, что сейчас яркий день, держалась весь последний долгий переход – стали ли причиной тому воинственная настойчивость Удинааса или удивленное благодушие Чика. Быть может, и нетерпение Силкаса Руина. Привело это в первую очередь к тому, что Сэрен Педак совсем выбилась из сил, да и сам Удинаас выглядел не лучше. При этом казалось, что Кубышка, как и оба тисте анди, совсем неподвластна усталости – Сэрен подозревала, что она, как свойственно детям, не чувствует предела собственных сил и в один прекрасный момент, до которого уже недолго, попросту свалится.

Сэрен видела, что утомленным выглядит и Фир Сэнгар, но причина была скорее в том, что груз, который он взвалил себе на плечи, давил все тяжелей и тяжелей. Она рассказала ему подробности своего преступления перед Удинаасом в самых жестких и нелицеприятных выражениях – в надежде увидеть в его глазах нескрываемое и совершенно заслуженное отвращение и на то, что в результате тот отречется от нее и от своего обета ее охранять. Болван, впрочем, ничего подобного не сделал, хотя и было до боли ясно, что он уже начинает жалеть о данном слове. Однако нарушить его не хотел – и не мог.

Сэрен, однако, все более критически относилась к подобным благородным жестам, к суровости, которые самцы всех видов столь любят на себя напускать. Она пришла к выводу, что это не более чем атавизм тех примитивных времен, когда обладать женщиной означало выживание – не в прозаическом смысле продолжения рода, нет, обладание как безраздельное владение, а выживание как власть и контроль над ситуацией. По всем приграничным летерийским территориям были разбросаны отсталые племена, где подобная архаика являлась обычной практикой, причем обладали и властвовали не обязательно мужчины – иной раз и женщины. В любом случае, как показала история, подобные системы способны выжить лишь в изоляции и лишь среди народов, которые позволили магии закаменеть в паутине запретов, табу и изощренных, но бессмысленных традиций, – у которых истинная власть волшебства склонилась перед вульгарными амбициями и сиюминутными общественными потребностями.