Эволюция потребления - Франк Трентманн

Совокупность всех наблюдаемых тенденций дает представление об изменении среды потребления, однако ничего не сообщает о том, как сами жители Азии ощущают происходящее. В конечном счете потребление – это действия, напрямую связанные с деятельностью людей, их самоопределением. Одно дело – иметь больше иен, юаней или рупий, которые можно потратить, и совсем другое – изменить с помощью потребления свой образ жизни и свою принадлежность к той или иной группе. Каково быть потребителем в современных Японии, Китае или Индии? Пришла ли на смену их старым обычаям, иерархиям и менталитетам более анонимная, глобализированная потребительская культура, в которой статус и личность человека зависят от его вкуса и имущества?

В современной Азии постоянно говорят лишь об одной социальной группе – о среднем классе. Как внутренние правительства, так и зарубежные инвесторы всегда считали средний класс лакмусовой бумажкой будущего успеха. Чем больше эта группа, тем более современным является общество. Однако показатели сильно разнятся в зависимости от того, кого именно считать «средним классом» – тех, кто владеет средним количеством вещей; тех, кто находится между самыми богатыми и самыми бедными; или тех, кого характеризуют определенное образование, уровень дохода и образ жизни? В Индии 1990-х годов численность среднего класса варьировалась от 100 до 500 миллионов в зависимости от исследований. По данным опроса 2000 года, проведенного Китайской академией социальных наук, почти половина всех респондентов считала себя средним классом, хотя лишь у 3 % опрошенных были имущество и доход, подходившие под официальное определение^[1005].

Такая путаница не нова и не является типично азиатским явлением. В Бразилии, например, также сложно выявить средний класс. С начала XIX века европейцы использовали для обозначения этого понятия разные конкурирующие категории, такие как ранг, тип, положение и слой. В Великобритании средний класс обрел свою идентичность в ходе борьбы за право голоса, и тогда же он начал считать себя воплощением конституционного равновесия и залогом социальной стабильности. Отличие Азии в этой связи заключается в том, что здесь начиная с 1980-х годов о среднем классе заговорили не политические движения, а правительства и корпорации. В Китае сам термин до сих пор вызывает неприятные ассоциации с атаками маоизма на буржуазию. Чиновники предпочитают говорить о среднем классе как о «группе со средним достатком» или «недавно разбогатевшем среднем слое населения» (xinzhongchan jieceng). Но подобные экономические категории не способны описать идентичность людей, общность их образа жизни – все те факторы, которые ярко выделяли средний класс в Европе XIX века. В 1900 году парижские представители буржуазии имели общую культуру потребления, общие вкусы, схожее имущество, схожие предпочтения в досуге – они коллекционировали, рисовали, ходили в театр. В Шанхае 2000 года исследователи, напротив, обнаружили, что многие люди одинаковых профессий, с примерно одинаковым заработком и образованием ведут совершенно разный образ жизни^[1006].

В стране, где власть принадлежит Коммунистической партии, статус приобретается не посредством показного потребления, а за счет близости к партии, которая предоставляет доступ к земле и активам. Как с экономической, так и с социологической точки зрения, Китай не является обществом потребления в классическом понимании. У всех примерно одни и те же вещи дома. Широчайшее неравенство пытаются завуалировать тем фактом, что телевизор есть и у бедных, и у богатых^[1007]. Веками потребление обвиняли в том, что оно заставляет людей завидовать и подражать. Современный Китай представляет собой крайне неравное общество, в котором, однако, хвастовством и демонстративной расточительностью ничего не добиться. Мотовство наказывается партией. Пожалуй, авторитаризм Китая сделал больше для отказа от показного потребления, чем призывы к простой жизни в демократических странах Запада.