В кругу семьи. Смерть Иезавели - Кристианна Брэнд

– Ах, да, пленка, – проговорила Элен, словно только сейчас поняла, о чем идет речь.

Розовые пальчики Бейтмена покопались в аккуратно исписанных листках.

– Вызывается мисс Клэр Марч. Когда вы вышли на террасу, по вашим словам, без двадцати минут девять, там уже лежал фотоаппарат? – мягко и вкрадчиво спросил он теперь по-настоящему испуганную Клэр.

Она попыталась выиграть время.

– Не помню, чтобы я выходила на террасу.

Это был не слишком удачный ход: любой мог подтвердить, что через широкую входную дверь и фотоаппарат и пленка были отлично видны, да и из окон гостиной тоже. Клэр быстро спохватилась.

– Хотя да, я его видела. Он лежал на балюстраде.

Она была готова говорить что угодно, лишь бы не привлекать внимания к этому злополучному фотоаппарату.

– А пленка в нем в тот момент была?

Знал ли Кокрилл, что Эдвард заправил пленку в фотоаппарат в те самые двадцать минут, пока оставался один, как раз перед тем, как Бро занялся дорожками? Сумел ли он раскопать, что рядом с Эдвардом никого не было? Если сказать, что коробочка с пленкой на балюстраде не лежала, это будет означать, что кто-то – а фотоаппарат принадлежал Эдварду – ее туда вставил. Если же пленку не вставили и она продолжала там лежать, ясно, что тогда у Эдварда было больше времени, чтобы сходить в павильон. Клэр никак не могла определиться, что же лучше сказать, а время поджимало. Наконец она пробормотала:

– Я… я ее не заметила.

– Возможно, потому, что ее на террасе не было, – произнес мистер Бейтмен тоном, не оставляющим сомнения в отсутствии там пленки.

Следующей вызвали миссис Фезерстоун. Все были заинтригованы, кто же она такая, но сомнения длились недолго, поскольку к свидетельской стойке направилась, неловко переваливаясь с ноги на ногу, не кто иной, как Черепаха.

– Что ж тут поделаешь, мадам, ежели меня записали в свидетели, чтобы я говорила тут перед всеми, – стала оправдываться миссис Фезерстоун, с благоговейным трепетом глядя на шляпу Беллы. – Не моя вина, мадам, что я кое-что видела и слышала, а ежели кто скажет, что я подслушиваю под дверями, так это чистое вранье. Я вошла и сказала, что обед готов, а что я там услышала, когда к дверям шла, так я не виновата.

Она продолжала что-то мямлить и оправдываться и испуганно замолкла, лишь когда ей велели поклясться на Библии и ждать, пока ее спросят. Семья вздохнула с облегчением: ну что там еще может наплести глупая Черепаха, когда вопрос с фотоаппаратом уже решен. И тем не менее… Хотя все, что не направлено против Эдварда, интереса уже не представляет. Ну что такого особенного она может сказать?

И Черепаха поведала очень многословно и с массой красочных подробностей, что происходило с Эдвардом в день смерти его деда.

Следователь сразу же вызвал Филипа.

К тому времени, когда Филип добрался до свидетельской стойки, у него уже был четкий план действий. Бесполезно оказывать сопротивление и отрицать очевидное. Если история с фотоаппаратом вылезла наружу, надо ее нейтрализовать и одновременно сделать все возможное, чтобы доказать полную вменяемость Эдварда. Если с головой у того все в порядке, ему просто незачем убивать деда, и из всех родственников он менее всего подпадает под подозрение.

– Я считаю, что мой кузен в какой-то степени невротик, – с места в карьер заявил Филип, положив руки на край стойки.

Он выглядел вполне уверенным и говорил со следователем как мужчина с мужчиной, которому он полностью доверяет, и как специалист, объясняющий другому специалисту пустяковый случай истерического поведения вполне нормального, хотя подчас и слишком чувствительного юноши.

– Но утверждать, что он психически ненормален, было бы полным абсурдом. Да, в день смерти моего деда он перед обедом устроил сцену в гостиной. А все потому, что все занимались только моей маленькой дочкой, и ему это очень не понравилось. Он всегда был избалованным мальчишкой и привык быть в центре внимания, – заявил Филип, внутренне содрогаясь от мысли, что ему позже придется объясняться с Беллой. – Я лично считаю, что, заметив на портрете покосившийся венок, он вспомнил о своей предполагаемой психической особенности и нарочно уронил поднос со стаканами, чтобы привлечь внимание к собственной персоне. И я уверен, что уронил он его, когда в гостиной никого не было, а потом стал ждать, когда мы прибежим на шум. Потом он нарочно упал в обморок, что для невротика не так уж и сложно. Я быстро привел его в чувство к великой радости всех окружающих и особенно его самого! – И, сочтя, что семь бед – один ответ, добавил: – И его бабушки тоже.

– Вы считаете, что его обморок был настоящим?

– Да, конечно же, – весело ответил Филип. – Истерики легко приводят к потере сознания. Но в транс они перейти не могут. И неконтролируемых действий не вызывают. Я не считаю, что мой кузен мог в тот вечер впасть в транс, как, впрочем, и в любое другое время.

– Я понял, – сказал мистер Бейтмен.

Его уверенность в виновности сумасшедшего Эдварда Тревиса была поколеблена. Доктор забросал их аргументами чисто профессионального характера, которые никто из присутствующих не мог опровергнуть. Бейтмен пожевал край ногтя и вытер его о свои широкие брюки.

– Если бы мы могли… Если бы вы потрудились объяснить… Если бы изложили свое мнение в менее профессиональных терминах… Какие у вас основания считать, что ваш кузен не уронил поднос на пол в тот момент, когда вы вошли в гостиную? Насколько я понял, вы все стояли и разговаривали в холле. Когда вы вошли в комнату, ваш кузен шел по ней, словно, уронив поднос на пол, он этого никак не осознал и продолжал двигаться как ни в чем не бывало. Иными словами, он был в трансе. Не могли бы вы в простых выражениях объяснить нам, почему вы так уверены, что он просто притворялся?..

То, что уже несколько дней маячило на пороге сознания Филипа, вдруг обрело полную ясность.

– Эдвард не ронял этот поднос! Мы минут пять разговаривали в холле рядом с дверью в гостиную. Там паркетный пол, а мы не слышали грохота серебряного подноса и звона разбившихся стаканов!

Мистер Биллок был озадачен всеми этими разговорами об истериках, трансах и тому подобных вещах. В деревне все знали, что Эдвард Тревис – парень с приветом, и пришли к единодушному мнению, что у него помутилось в голове и он укокошил своего деда, а теперь вдруг оказывается, что все совсем не так – он просто придуривался. Мистер Биллок был недоволен. Он бы предпочел более простое объяснение. Если парень не в себе, значит, это он убил деда, а если он нормальный, то, значит, надо искать кого-то другого, у кого был бы повод совершить такое. Ну, для любого нормального человека это прежде всего деньги и чаще всего только они. Итак, у кого из этой компании была причина убить сэра Ричарда Марча? Этот старый дурень Бро постоянно талдычил в пивной, что доктор Марч больше не хочет заводить детей и у них со стариком вечные трения по этому вопросу. Мистер Биллок, невольный отец семерых детей, считал это неестественным и греховным. За это доктора и лишили наследства – и поделом. Но вся штука в том, что вечером, когда убили деда, доктор Марч и близко не подходил к павильону – это было ясно как день. И, как бы того ни хотелось Биллоку, он просто не мог представить, как Филип мог убить старика. Что он и сообщил мистеру Мэтчстику, пробормотав тому на ухо свои соображения. «Выходит, это был кто-то чужой», – подумал мистер Мэтчстик и тут же поделился своим заключением с соседом.