Очищение смертью - Нора Робертс

– Почему?

– Ну, это непорядочно, не так ли?

Ева лишь кивнула в ответ. Она знала о многих его «подвигах», но прекрасно понимала, почему он находит шантаж грешников непорядочным. Такой уж он был человек.

– Может, он хотя бы отчасти и пошел на пластику, и прикинулся священником, чтобы шантажировать прихожан. Может, он шантажировал кого-то из прихожан, а они отправили его за это в ад. Тут есть связка. Священник-мошенник надел «собачий ошейник», чтобы выманить деньги у грешника. А грешник отравил священное вино, чтобы отправить священника-мошенника в ад. – Ева прошлась по комнате. – Но я ничего не пойму, пока не пойму, кто он такой. Кем он был? Мне нужна эта наколка. Скорей бы лаборатория восстановила наколку. Это уже кое-что. Допустим, он свел наколку и лег под нож где-то шесть лет назад. Если бы узнать, где Флореса в последний раз видели живым и здоровым, я хоть пойму, откуда мне танцевать…

Ева оглянулась на Рорка. Он сидел неподвижно, наблюдая за ней.

– Ведь всегда остается эхо, верно? Остаются тени… Так вы, электронные асы, говорите, когда взламывают базы, снимают слои, стирают данные. И всегда есть способ добраться до этого эха, до этих теней.

– Почти всегда, – ответил Рорк.

«Твоих теней никто не нашел», – мысленно добавила Ева. Но многие ли обладают такими же ресурсами, таким же умением, как Рорк?

– Если бы он был так же хорош, как ты, или мог заплатить такому, как ты, он бы не разыгрывал из себя священника в испанском Гарлеме. Он бы прятался и выжидал – уж не знаю, чего он там выжидал! – где-нибудь на теплом пляже.

– Не нахожу изъянов в твоей логике.

– Все это спекуляции. Гадание. Не люблю я так работать – пробираться на ощупь. Завтра же попрошу Фини и наш электронный отдел в этом покопаться.

– А ты сама? Что ты собираешься делать завтра?

– Вернусь в церковь.

Он поднялся и подошел к ней.

– Ну что ж, тогда давай сперва пойдем согрешим.

– Даже я знаю, что это не грех, когда люди женаты.

Рорк наклонился к лицу Евы и прикусил ее нижнюю губу.

– То, что я задумал, пожалуй, все-таки грех.

– Я тут еще работаю.

Рорк расстегнул верхнюю пуговицу ее рубашки, одновременно тесня Еву к лифту.

– Я тоже. – Он втолкнул ее в кабину. – И я обожаю свою работу.

«И здорово умеешь ее делать», – подумала Ева, когда его руки принялись за работу, а ее пульс пустился галопом. Она позволила себе забыться, погрузиться в сладость поцелуя, она была уже где-то далеко, когда двери лифта снова открылись, а ее рубашка полетела на пол.

Прохладный воздух защекотал ее обнаженную кожу, глаза открылись.

Он вел ее, по-прежнему спиной, к террасе на крыше. Стеклянный купол был раскрыт навстречу ночи.

– Что…

Но Ева не успела договорить, Рорк опять овладел ее губами. Она буквально чувствовала, как ее мозги тают.

– Мы погуляли во дворе, поужинали на свежем воздухе. – Рорк прижал ее спиной к каменному парапету. – Будем считать это тройным голом.

Она просунула руку вниз между их телами и обнаружила, что он уже тверд.

– Что ж, я вижу, ты захватил свою хоккейную клюшку.

Рорк со смехом расстегнул ее лифчик – ее склонность к простым белым лифчикам хлопкового трикотажа неизменно возбуждала его – и первым долгом нащупал огромный бриллиант, его подарок, который Ева носила на цепочке и прятала от посторонних глаз.

– Чувствую, я должен ответить шуткой насчет твоей шайбы, но все, что мне приходит в голову, звучит слишком грубо.

Он провел руками по ее груди. Маленькие и упругие груди, а между ними сверкает бриллиант, его подарок. Он почувствовал, как страстно бьется ее сердце под гладкой кожей, почувствовал, как тепло распространяется под его ладонями. И хотя ее глаза были ясны, хотя в них по-прежнему светился задор, Рорк видел, что она взволнована не меньше, чем он сам.

Он перевернул ее и бережно опустил на край широкого мягкого шезлонга.

– Теперь ботинки, – сказал он, приподнимая ее ногу.

Ева откинулась на локтях, наблюдая, как он стаскивает с нее один ботинок, потом другой.

Она была обнажена до пояса. Ее кожа будто светилась в бледном сиянии луны, на лице играла легкая улыбка. Она была неотразима. Рорк сел рядом, снял туфли, потом повернулся к Еве, и их губы снова встретились, когда она принялась расстегивать пуговицы на его рубашке. Она оседлала его и прижалась к нему всем телом.

Теперь Ева не погрузилась, а сознательно нырнула в наслаждение. В жар, в страсть, в чудо, которое они дарили друг другу. И в этот раз, как всегда, она испытала шок, оглушительное, захватывающее ощущение естественности происходящего. Она не ожидала, даже представить не могла, что с ней случится нечто подобное. Он. Принадлежит. Ей. Здесь. Сейчас. Этот великолепный рот, соблазнительный и требовательный одновременно, эти руки – такие искусные! – сводящие ее с ума. Да одно только его прикосновение – кожа к коже – такое знакомое, но все равно ошеломляющее…

Он любил ее, хотел ее, нуждался в ней так же отчаянно и страстно, как и она любила его, хотела его, нуждалась в нем. Чудо.

Он что-то прошептал ей на ухо. Сначала ее имя. Ева. Только Ева. Потом на гаэльском языке: a grha – моя любовь. Его любовь. Остального она не расслышала, потому что его руки направляли ее, как в танце, и ей ничего не оставалось, как подчиниться.

Его волшебные губы скользили по ее телу нежно и призывно, но потом его рот, жадный и жаждущий, втянул ее сосок, потом другой. А Ева испустила судорожный вздох, перешедший в тихий стон.

Всем на свете – вот чем была для него Ева. Даже в самых дерзких, самых тайных мечтах, когда он еще прятался в темных переулках Дублина, он не мог вообразить ничего подобного. Ничто из того, чем он владел, не могло сравниться с ней в своей драгоценности. Вкус и запах ее кожи в прохладном воздухе, при бледном свете луны пробуждал в нем жажду, которую – он это знал – ему не суждено было до конца утолить.

Он поднялся и поднял ее вместе с собой, чувствуя, что порог близок: ее рот буквально обезумел от поцелуев. Опять он прижал ее к каменному парапету, но на этот раз поставил на ноги и стянул с нее брюки. Она проделала то же самое с ним.

– Моя, – сказал он, схватив ее за бедра, и овладел ею.

Да, боже, да, это было правдой. Первый оргазм взорвался в ней. У нее все поплыло перед глазами, голова закружилась. Она была пьяна и ненасытна. Она обхватила его ногами, ее бедра ритмично двигались, отвечая на его отчаянные и столь же ритмичные удары.

Сзади ее кожу холодил камень парапета, спереди – сжигал жар Рорка. Он прижимался к ней, он глубоко проникал в нее, он брал и брал без меры и опять вознес ее на вершину.