Эликсир князя Собакина - Ольга Лукас

— Ну, и как нам поможет твой друг Диктатор? — перешел к делу Савицкий, когда на гулкой лестнице стихли шаги радуги.

— Мы сейчас соберемся с мыслями и придумаем, за что художники должны ненавидеть Тяпова, — пояснил Живой, усаживаясь на подоконник. — Тут дело серьезное, нельзя импровизировать.

— А почему бы правду не сказать? Что нас ограбили и нам нужна помощь? — удивился Петр Алексеевич.

— Больно им надо помогать одному бизнесмену разбираться с другим бизнесменом. Для Диктатора и ты, и Тяпов, и даже я — представители иного, чуждого вида.

— А ты-то почему?

— А я хуже всех. Я в душе — художник, но человек слабый, люблю пожрать, дунуть, путешествовать люблю. И потому вступил в финансово-экономические отношения с капиталистическими свиньями. Продаю свой талант за жратву.

— Ты себе льстишь, студент, — заметил Бабст. — Был бы у тебя талант — его бы, небось, заметили.

— Весьма распространенное мнение, не имеющее отношения к реальному положению вещей. Замечают того, кому повезло, а не того, у кого талант. Кстати, я, кажется, придумал, как мы поступим. Ты, Костя, технарь-самородок. Изготовил без единого гвоздя чудо-машинку. Такое... произведение техногенного искусства. Стимпанк-икону практически.

— Паша, говори по-русски, — поморщился Петр Алексеевич.

— Так я и говорю. А сволочуга Тяпов присвоил себе плод труда нашего концептуального друга. И это так оставить нельзя. Вперед, вольные художники!

Словно в ответ на его призыв дверь отворилась, и в помещение просочился человек в белом балахоне. Не замечая остальных, он направился прямиком к Живому, и, будто продолжая разговор, прерванный несколькими минутами ранее, плаксивым, почти бабьим голосом затянул:

— Притесняют! Все меня, художника, притесняют. На днях в осквернении символа обвинили, на выставку не пускают...

— Здорово, чувачок. А что ты натворил-то? — поинтересовался Паша.

Художник вопросу явно обрадовался:

— Этим бюрократам зашуганным не понравилась моя последняя работа — елочная игрушка «Многокрылая птица власти». Я вырезал из фанеры 12 двуглавых орлов, покрасил бронзовой краской, склеил вместе так, что все 24 головы смотрят в разные стороны, и получилось такое многоголовое и многокрылое чудовище. А они говорят — оскверняешь.

— А если бы ты не орла, а что-нибудь нейтральное сделал? — спросил Живой.

— Но в этом же самый смысл! И потом — назови мне еще один симметричный символ.

— Да пожалуйста — чебурашка! Многоухий покемон счастья.

— Да кому он нужен, этот твой покемон? А про меня даже на всех новостных порталах прописали, в экстремизме обвиняют. Ну-ка, давай зазырим, что там мне еще шьют. Давай, давай! У тебя же есть девайс, а я свой ноут еще весной продал.

Художник грозно наступал на Живого, пока тот не уткнулся спиной в стену и не достал из кармана смартфон, чтобы убедиться — да, действительно, обвиняют и притесняют, да, несправедливо. Только после этого несправедливо притесняемый талант покинул помещение.

— Что-то мне кажется, что помощи нам тут ждать не от кого, — глядя ему вслед, грустно сказал Савицкий.

— Есть от кого, — успокоил его Живой. — Люди все разные, ну и художники тож. Погоди, я сейчас только почту проверю, мне тут пишут что-то... О, май гад! Май гад! Май гаджет! Ой, что у меня есть! Что есть у меня! Кажется, нашему другу Тяпову рано радоваться!

— Что, взорвался его завод? — спросил Бабст.

Живой молча подошел к друзьям и показал им фотографию. На фото — Петр Алексеевич сразу его узнал — был запечатлен знаменитый собакинский штоф, только без пробки. Фотография была цветная, и штоф на ней был главной и единственной деталью. Паша увеличил изображение, так что стало возможно различить рецепт.

— Смотрите! — воскликнул Савицкий. — Этого у нас не было.

И в самом деле.

Бабушкин рецепт заканчивался фразой «Полоумь-травы Вакховой 3 зол.». Здесь же — увеличив изображение вдвое — можно было прочитать окончание рецепта:

Отъ всего этаго заплачЪтъ Петръ.