Эликсир князя Собакина - Ольга Лукас

— Сама галерея — это прикрытие, ну и доход, — рассказывал Паша. — А на самом деле в этом доме давно уже живут художники и все лучшие люди столицы. Бесплатно, конечно. Откуда у лучших людей деньги? Заправляет всем Диктатор — человек хороший, щедрый. Вот только злится и впадает в ярость, если при нем начинают ограничивать чью-то свободу. Если его правильно подготовить, он Тяпова со всеми его фашистами в реке одной левой утопит. А правой рукой барахло наше вернет нам. Да, Костя, и аппарат Менделеева — тоже!

Ненемцы зашептались, указывая куда-то в сторону.

— Журчит. Как будто канализация протекает, — перевел Заяц. — Старая юрта, наверно. Чинить надо.

— Да тут все протекает, все чинить надо! — воскликнул Паша. — Художники — прекрасные люди. Но руками умеют делать только непрактичное искусство, а чтобы краны поменять — это не к ним.

Дверь, ведущая в галерею, щелкнула, звякнула и распахнулась. Дохнуло холодным кондиционированным воздухом. В комнату уверенным шагом вошел высокий худой загорелый человек в шортах и майке. На плече у него висел фотоаппарат с чудовищным объективом. В левой руке он держал батон, в правой — литровый пакет кефира. Человек откусывал от батона, прихлебывал из коробки и, видимо, наслаждался.

— Здорово, Диктатор! — поприветствовал его Живой.

— Привет, старичочек, — степенно ответил тот. — А говорили, ты в каком-то городишке спасаешь мирных граждан от произвола чиновничков.

— Ложь и клевета! — помотал головой Паша. — Я привез замечательных рабочих с севера, жертв капиталистического беспредела. Найдешь им тут место? Пока они не решат, что дальше делать? Могут канализацию починить.

— Пусть остаются, если человечки хорошие, — пожал плечами Диктатор. — Булки хочешь? Тут рядом булочную открыли со своей пекарней — свежайшие.

— Спасибо, сам кушай.

— Люблю я, дорогие будущие граждане моей анархической деспотии, закинуться с утреца кефирчиком с белым хлебушком, — сообщил Диктатор. — Я на такой диете как-то два месяца протянул, когда в Питере на чердаке жил. Пока меня Жозефинушка не подобрала, не отогрела, в люди не вывела. Так, с рабочими понятно, а эти двое что? Турист и спонсор? Туриста, так и быть, впишем на денек. А спонсор пусть платит за постой. Или лучше в гостиницу его отправь.

— Да мы ненадолго. Мы только ребят пристроить, а то им идти некуда, — заискивающе улыбнулся Паша.

— Вот за что я тебя люблю, Живой, так это за широту твоей живой души. Бескорыстный ты проходимец. Оставайтесь все хоть на месяц, раз ребятушки хорошие. радуга проводит. А мне некогда. У меня тут какие-то бюрократические уроды художника обидели.

Диктатор постучал согнутым пальцем в стену. Через мгновение в комнату вбежала девочка лет семнадцати с волосами, выкрашенными в красный, фиолетовый, рыжий и желтый цвета. Одета она была в такой же расцветки сарафан до пят. радуга сразу заполнила своим звонким голосом всю комнату:

— Ой, Пашечка, как вырос, как возмужал, как загорел! А что это с тобой за ребяточки? Вы надолго или так, погостить? А я слышала, что ты культуру в каком-то Бобруйске поднимаешь.

«В каком-то Бобруйске» она произнесла с очаровательной интонацией приезжего, укоренившегося в Москве меньше года назад.

— Ложь и клевета, — привычно откликнулся Живой.

— Это рабочие из тундры, починят нам все. Это друзья Живого, они ненадолго, — объяснил Диктатор. — Этим вписку и хавчик. А Пашку в пятую мансарду отведи.

— А, ну понятно, — кивнула Радуга, схватила за руки Пашу и ближайшего ненемца и потащила их за собой.

Гости завернули за угол, прошли по каким-то мосткам и вышли к узкой деревянной лестнице, ведущей из подвала на первый этаж. Поднявшись по ней, они оказались в комнате, заполненной всевозможными предметами быта, от вантуза до стиральной машины и от электрического чайника до пустой трехлитровой банки. Рядом с утварью копошились двое. Они были заняты каким-то важным делом. Один достал из папки лист бумаги А4 и, не глядя на него, спросил другого:

— Куда?

— Туда! — ответил его товарищ, указывая на ротанговое кресло.

— «Возмущение природных соков», — прочитал первый.

— Годится, — кивнул второй.

К некоторым предметам уже были прикреплены таблички. Так, ершик для унитаза был снабжен надписью «Лелеемый временем», круглый вертящийся табурет сообщал о том, что он «Верностью томим», а теннисная ракетка оказалась не больше и не меньше как «Ответом проискам заката».

— К выставке готовятся, — шепотом пояснила радуга и на цыпочках прошла в сторону следующей двери. За дверью была новая комната. В ней обнаружилось всего два предмета, но они заполняли собой все пространство. Это была кровать, на которой, обнявшись, спали трое, и картина во всю стену, изображавшая Спасскую башню Кремля через несколько десятков лет после всемирного потопа.

В следующей комнате на примусе варили кофе.

— И куда только смотрит пожарный инспектор? — покачал головой Петр Алексеевич.

— ребяточки, вы же сварите кофе нашим гостям? — тут же защебетала радуга.

— Да не вопрос, — отозвался кофевар.

У окна стоял перед мольбертом человек и, не обращая ни на кого внимания, рисовал.

В этой комнате, видимо, тоже предполагалось сидеть на полу, на подушках. Ненемцы как по команде уселись на свои картонки.

Не зная, чем заняться в ожидании кофе, Савицкий подошел к художнику и заглянул ему через плечо.

На картине был изображен переулок Достоевского, но рядом с галереей стоял подозрительно знакомый домик совершенно из другой эпохи.

— Так это же Прага!

— Угу, — кивнул художник.

— Вы, значит, рисуете сувениры для иностранцев?

— Ы? — не поворачивая головы, промычал тот.

— То есть каждый увезет к себе домой картину, на которой изображена часть его родного города в московских интерьерах?

— Ну, может быть.

— Но ведь идея именно такая? В узнавании?

— Нет. Идея в том, что мне так нравится.

— А предыдущая картина была о чем?

— Кривоколенный. А там кусочек Монмартра.

— И за сколько ее купили?

— А я почем знаю? Может, и не купили. Все, вопросы еще есть?

— Извините, если я что-то не так спросил. Я в искусстве не разбираюсь.

— Да и не надо в нем разбираться, искусство целее будет. Достали уже все на деньги свои дурацкие мерить!

Радуга осторожно оттеснила Петра Алексеевича в сторону.

— Вы не обижайтесь, — шепотом сказала она. — У него когда вдохновение — он всегда злой очень. Хорошо еще, что не обматерил.

— А в обычном состоянии он тих и вежлив, как дореволюционный студент, из милости живущий у одинокой богатой тетки, — подтвердил кофевар.