Блондинка в озере. Сестричка. Долгое прощание. Обратный ход - Реймонд Чандлер

Имени его я не знал. Он был низковат и тонок для полицейского, хотя явно служил в полиции. Я решил так отчасти потому, что он вообще находился в участке, отчасти потому, что когда он потянулся за картой, я увидел кожаную наплечную кобуру и рукоятку служебного револьвера тридцать восьмого калибра.

Говорил он мало, но мягко и любезно. И улыбка его согревала всю комнату.

— Прекрасный ход, — заметил я, глядя на него поверх карт.

Мы раскладывали пасьянс. Вернее, раскладывал он. Я просто сидел и глядел, как его маленькие, очень аккуратные, очень чистые руки тянутся к карте, изящно поднимают и перекладывают ее. При этом он вытягивал губы трубочкой и насвистывал что-то безо всякой мелодии: это был легкий негромкий свист новенького, еще необкатанного паровоза.

Он улыбнулся и положил красную девятку на черную десятку.

— Чем вы занимаетесь на досуге? — спросил я.

— Много играю на рояле, — ответил он. — У меня семифутовый «стейнвей».

Главным образом, Моцарта и Баха. Я несколько старомоден. Большинство людей находят их музыку скучной. Я — нет.

— Отличный подбор, — сказал я и куда-то положил карту.

— Вы не представляете, как трудно играть некоторые вещи Моцарта, — проговорил мой собеседник. — В хорошем исполнении они кажутся очень простыми.

— А кто хорошо исполняет Моцарта? — спросил я.

— Шнабель.

— А Рубинштейн?

Он покачал головой.

— Слишком мощно. Слишком эмоционально. Моцарт — это музыка и ничего больше. Никаких комментариев от исполнителя не требуется.

— Держу пари, — сказал я, — вы многих настроили на признание. Вам нравится эта работа.

Он переложил еще одну карту и легонько пошевелил пальцами. Ногти его были блестящими, но короткими. Видно было, что этот человек любит без особого смысла шевелить руками, совершать легкие, четкие, беглые (но в то же время ровные и плавные), невесомые, словно лебяжий пух, движения. Он воскрешал ими в памяти тонкое, но не слабое исполнение глубоких вещей.

Своего любимого Моцарта. Я это понимал.

Было около половины шестого, небо за окном с противомоскитной сеткой начало светлеть. Шведская конторка в углу была закрыта. Накануне днем я находился в этой же комнате. На краю конторки лежал восьмигранный плотницкий карандаш: кто-то поднял его и положил туда после того, как лейтенант Мэглешен запустил им в стену. Разложенная конторка, за которой сидел Кристи Френч, была усыпана пеплом. На самом краю стеклянной пепельницы лежал окурок сигары. Возле свисающей с потолка лампы с бело-зеленым абажуром, какие до сих пор висят в захолустных отелях, летал мотылек.

— Устали? — спросил мой собеседник.

— До изнеможения.

— Зря ввязались в эти запутанные дела. Я не вижу в этом никакого смысла.

— Не видите смысла кого-то убивать?

Он тепло улыбнулся.

— Вы же никого не убивали.

— Почему вы так думаете?

— Здравый смысл и большой опыт сидения здесь с людьми. Это ночная работа. Зато я имею возможность музицировать днем. Я тут уже двенадцать лет. Повидал много любопытных людей.

Он вытащил еще одного туза, и очень кстати. Мы были почти блокированы.

— Вы добились многих признаний?