Если кто меня слышит. Легенда крепости Бадабер - Андрей Константинов

После намаза всех «футболистов» развели по работам. Борис должен был закончить ремонт очередной машины. Собственно говоря, он уже почти и закончил, когда охранники приволокли ему когда-то роскошную английскую радиолу размером с тумбу. Наверное, она когда-то стояла в доме большого колониального чиновника.

«Духи» решили, что радиола уже напрочь вышла из строя, и хотели по-хозяйски распорядиться корпусом из красного дерева. По мнению Азизуллы, этот корпус идеально подходил для распила на дощечки-заготовки для будущих сувениров. На таких дощечках вырезали священные аяты и инкрустировали их медной и алюминиевой проволокой. Сувениры изготавливали обычно рукоделы из числа «духов», но потом, когда появился Володя-Файзулла, стали поручать и ему. Лагерное начальство вручало такие поделки дорогим гостям, приезжавшим со всего исламского мира, дабы поддержать «воинов священного джихада».

Азизулла с помощью Вали Каххарова очень подробно объяснил Мастери, сколько нужно выпилить дощечек и какого размера. Борис кивнул, пообещал, что сделает в лучшем виде. Когда начальник охраны ушёл, Глинский ради любопытства заглянул в недра радиолы и сразу понял, что она — вполне в сносном состоянии, поломка была ну не то чтоб совсем пустяковой, но ремонтируемой.

Поскольку запчастей к радиоле у него не было, Глинский пошёл по другому пути и упростил схему радиолы. Долго бы она так не проработала, перегорела бы, ну так её всё равно решили на распил пустить…

Борис запустил двигатель отремонтированной машины и ради любопытства запитал радиолу к генератору. «Тумба» заработала!

Присматривавший за Глинским охранник, на этот раз здоровенный Касим, даже уважительно покачал головой, на что Борис церемонно поклонился, прижав руку к сердцу. Всегда приятно, когда оценивают хороший труд!

Глинский покрутил ручки настройки и обнаружил сначала штатовскую станцию — кажется, пятого флота, того, что бороздил просторы Индийского океана. Штатники гоняли джаз, под звуки которого охранник, умаявшийся от болельщицких переживаний, мирно задремал.

Тогда Борис покрутил ручки ещё и наткнулся на советскую станцию. А потом ещё на одну. Он жадно слушал русскую речь, тем более что ему никто не мешал. Охранник спал, Глинский аккуратно распиливал корпус радиолы и слушал, слушал… Под конец работы он вернулся на первую пойманную им советскую станцию, передававшую концерт по заявкам радиослушателей. Ведущая, голос которой показался смутно знакомым, задавала всем артистам один и тот же вопрос: «Где и с кем вы собираетесь встречать приближающиеся майские праздники?» Звёзды сквозь треск помех наперебой рассказывали об «особо ответственных гастролях» — в Тынду, в Сургут, на полярную станцию, на худой конец — в Звёздный городок к «друзьям-космонавтам». И вдруг…

«…Виола, я уже говорил, я уезжаю на гастроли в Америку… Там будет несколько концертов, посвященных 40-летию Победы в Великой Отечественной… Второй мировой войне… Это такая дата…»

«Виола! Виола!! Как же я сразу-то голос не узнал! А что она на радио делает? Виола!»

А ведущая, поблагодарив собеседника за ответ, добавила от себя:

«Я тоже буду встречать этот праздник одна. Мой друг сейчас выполняет интернациональный долг в Демократической Республике Афганистан. Я верю, что он скоро вернется, и тогда мы отметим все праздники, которые провели врозь. А пока, чтобы он не скучал, я поставлю его любимую арию из рок-оперы, в которой он, кстати, когда-то принимал участие… Пусть это будет песенным приветом всем защитникам Родины, вчерашним и сегодняшним…»

Бориса словно дандой по голове жахнуло. Он вцепился в ручки настройки, пытаясь сделать звук почётче, но пальцы тряслись и соскальзывали с кремальер…

«Господи, опять… Как тогда в Кабуле… Как же я сразу-то её голос не узнал! А вот здесь — они врут, мы тогда по-другому играли, здесь си-бимоль надо было… Ну кто ж так нааранжировал-то, Господи!..»

Он и не заметил, как заплакал, — слезы сами полились. А ещё он не заметил, как сзади неслышно подошёл американский советник:

— Looks like you not only understand English, but enjoy American Jazz. Am I wrong? How can I help you — you’ve nothing to do with this shit… Oh, Man! I see, you’re a quite substantional. Shall you share their destiny?..[119]

Спасло Бориса то, что у него на глазах были слёзы. Настоящие, такие не сыграешь. Глинскому даже выражение лица не пришлось менять, когда он обернулся:

— Вот, песню поймал… Дома любил её слушать… А радио — оно что… Оно ж работе не мешает… Мне сказали выпилить десять дощечек. Семь на пять этих… хандов… Я сделал двенадцать… Ну две поуже чуток… Но там иначе никак не получалось, уголок уже шёл… Да, мистер Абу-Саид, спасибо вам за футбол…

Американец пристально и очень внимательно посмотрел Глинскому в глаза и очень тихо сказал:

— I’m Jack, Jack Abusaid.[120]

— В смысле? — как мог «искренне», «не понял» Борис. — Я что, что-то не так сделал? Если насчёт радио, то я сейчас выключу, я ж думал, не помешает, и работать веселей…

Американец пристально и с полуулыбкой ещё раз вгляделся в глаза узника, но увидел там лишь слёзы и испуг. Хмыкнув, он отвернулся и не торопясь пошёл к выходу.

Борис проводил его взглядом «оскорбленной добродетели» и перевёл дух, лишь когда американец скрылся за крепостными воротами. У него тряслись руки, а спина была абсолютно мокрой от пота…

…Ночью в своей каморке он курил сигарету за сигаретой, безжалостно сжигая свой стратегический запас, будто поняв, что его уже можно не беречь.