Корну - Лев Соколов

– Мы тоже заметили это объявление, – вставил Виннеке. – А скажите, по каким признакам вы выбрали именно этого человека?

– Ну… – Лагач, до этого излагавший как пописан-ному, смутился и замолк. Роман понял, что пора поддержать товарища.

– Признаков было множество, – начал он. – Мы, хм, провели аналитическую оценку и, используя… вариативный фактор и теорию случайного генерирования…

– То есть вы выбрали фамилию, что называется, от балды? – Надо отдать должное, майор быстро соображал.

– Ну, в общем, да, – подтвердил Рагоза.

– Вы здорово рисковали.

– Вовсе нет, – возразил Рагоза. – Рискуют, когда есть что терять, а у нас на тот момент вообще ничего не было. Конечно, это был нагло. Но так или иначе, эти люди купились.

– К нам в участок прибыли подозреваемые под видом родственницы и семейного юриста, – снова вступил в разговор нащупавший твердую почву Лагач, – где мы их и задержали. Однако задержанные не шли с нами на контакт, а после этого в участке объявились вы и забрали у нас арестованных, ничего не объясняя…

– Меа кульпа, – вскинул руки майор. – Тогда это казалось самым оптимальным решением. Но тем же вечером вы доказали, что это не так.

– Вот, собственно, пока и все, что мы знаем, – сказал Лагач. – Теперь ваша очередь.

– Немного же вы, оказывается, раскопали, – скептически заметил Виннеке.

– А вы нас сюда пригласили не из-за того, сколько мы уже раскопали, а из-за того, сколько мы еще можем раскопать, – заметил со своего места Рагоза.

– Да, – Виннеке вздохнул. – Признаюсь вам откровенно, во времена оны мы бы просто заставили полицию прекратить дело безо всяких политесов. Но, к сожалению, со всеми этими преобразованиями по децентрализации власти нас несколько поприжали в правах…

– Я так понимаю, дело не идет о национальной безопасности, ведь такие дела вы можете забирать под свою юрисдикцию без разговоров? – спросил Роман.

– Да как вам сказать… – задумался майор. – Было это дело когда-то сверхсекретным, а сейчас, похоже, превратилось в обычную уголовщину, даже гриф секретности понизили до минимума. Может быть, гриф вообще нужно давно снять, но это для нашего ведомства нонсенс, – чтоб вот просто так что-нибудь рассекретить.

– Это как понимать? – спросил Роман.

– Ну как бы вам это объяснить… – Майор оглядел всех троих. – Это как чертежи аэроплана времен первой мировой. В свое время они, конечно, были сверхсекретными, а сейчас уже даром никому не нужны. Вот и наше дело, условно говоря, чертежи такого аэроплана, только грязи с ним связано побольше. Тем не менее гриф есть, поэтому, прежде чем ознакомить вас с подробностями, я обязан взять с вас подписку о неразглашении. Вы не должны посвящать никого в то, что услышите здесь, ни сослуживцев, ни начальников, ни близких.

– Мы что, должны что-нибудь подписать? – спросил Рагоза.

– В этом нет необходимости, – отмахнулся майор. – Мы ведем видеозапись нашей беседы. Поэтому просто подтвердите, что обязуетесь сохранять в тайне вверенные вам сведения и предупреждены об ответственности.

– А если мы не захотим, как его там… обязаться? – спросил Рагоза, и оглянулся в поисках невидимой камеры.

– Тогда просто выходите из этой комнаты и забудьте об этом разговоре, – нарочито небрежно пояснил майор.

Он посмотрел на детективов, никто из них не сдвинулся с места.

– Так я и думал, – улыбнулся майор. – Любопытство – великий инстинкт. Ну так что, даете обязательство?

– Говорю за себя: обязуюсь, – после некоторой паузы сказал Лагач и посмотрел на Рагозу и Романа.

– Обязуюсь, – сказал Роман.

– Ну ладно, и я обязуюсь, – проворчал Рагоза.

– Вот и отлично, – кивнул полковник. – Тогда приступим. – Он на секунду задумался, потом взял со стола маленький пульт и направил его на «окно» своего кабинета, и изображение улицы с него исчезло. – Вот что, начнем мы, пожалуй, с просмотра одной записи.

* * *

На кристалле была перезапись со старой пленки. Изображение было потертым, иногда по нему пробегали «царапки», цвета были чересчур яркими и контрастными. Странно было видеть такую запись без тарахтения архаичного проектора… На экране был, видимо, конец лета или начало осени – листья на деревьях начали желтеть, но кроны деревьев еще сохраняли пышность. Время – вечер или ранее утро, все затемнено, но вполне отчетливо. Объектив запечатлел, как подъехала колонна бронетранспортеров со странной подвеской: под длинным капотом обычные колеса, а под гробообразным задом, – гусеницы. Из транспортеров начали выпрыгивать солдаты в непривычной форме. На головах у них были четырехугольные «уланки» с черными околышами, и Роман понял, что пленка действительно старая. Такие шапочки носили еще в предшественнице УНБ, годов до шестидесятых прошлого века. Он присвистнул про себя: тогда цветная пленка была в редкость, кто-то не поскупился.

Операция, видимо, была масштабная, машин и солдат много. Камера повернулась, и на экране возник офицер. Он махнул рукой, и солдаты, раздвигая придорожные кусты, исчезли в лесу. Изображение дернулось и пришло в движение – оператор пошел следом. Некоторое время на экране мелькали только кусты. Потом, бег в лесу, там намного темнее: сумбурно дергающаяся панорама, в которой мелькают то верхушки сосен на фоне светлеющего неба, то мох на земле и с завидной регулярностью чьи-то ноги в синих офицерских галифе, по которым на бегу лупит портупея. Почему-то именно во время пробежки в лесу на пленке со щелчком появляется звук. Качество отвратительное, но слышно как кто-то подгоняет солдат – «быстрей, быстрей»! Камера вместе с солдатами вываливается на опушку, и оказывается, что это окраина деревни или, судя по домам, скорее какого-то дачного поселка. Что-то там бубнит солдатам офицер, лицо в кадре, губы шевелятся, но говорит он тихо и за гудящим шумовым фоном не разобрать. Камера вместе с солдатами бежит к ближнему дому – опять небо каруселит с землей, крупным планом мелькают лопухи, растущие у забора, потом по объективу елозит гимнастерка, застилая весь белый свет, – это оператор оставил камеру болтаться на ремне и штурмует забор. Снова нормальный план, солдаты вместе с оператором жмутся под стеной дома, а офицер осторожно заглядывает в окно. Солдаты подбираются к крыльцу. Офицер машет рукой, и дюжие парни лупят окованными прикладами своих старинных автоматов по двери, выбивают замок.

– Вот, сейчас… – прокомментировал полковник со своего места.

На экране солдаты исчезают внутри дома, и оператор бросается за ними. Темнота, топот ног и громкий жестяной звон – кто-то сшиб в темноте ведро, и теперь все, кто пробегают по коридору отмечаются об него ногами. Впереди длинный коридор, солдаты бегут по нему, часть из них заскакивает в выходящие в коридор двери, но основная группа с оператором бежит вперед. Из одной двери выскакивает человек, удар стволом автомата в живот – человек оседает, к нему подскакивают двое солдат, но камера уже идет дальше. Где-то слышна автоматная очередь. Спуск по ступеням куда-то вниз. Офицер впереди включает фонарь, и луч скользит по сводчатому проходу. На полу валяются свежие гильзы и несколько тел в гражданской одежде, с оружием. Наконец спина бегущего впереди солдата исчезает и на экране появляется комната.