Три дня и вся жизнь - Пьер Леметр

Насколько в предыдущие три года они не щадили себя и свое время, предаваясь любовным утехам, настолько же по возвращении Антуана в июне их сексуальные отношения стали редки. Тогда Антуан пошел на определенные ухищрения, для которых его мужественность не требовалась. Лора с некоторой тревогой и серьезной неудовлетворенностью ждала лучших времен. Она никогда не видела Антуана особенно счастливым, он был человеком скрытным, молчаливым, суровым и беспокойным, именно это ей и нравилось в нем, он был очень красив, а веселость придавала ему слащавости. Его серьезность вызывала у окружающих ощущение надежности, внезапно опровергаемой неожиданными приступами тревоги. В такие периоды его дискомфорт приобретал угрожающие размеры. Лора по-своему объясняла причины его состояния, предполагая семейные неурядицы. Может, он сомневается в своем призвании врача? И все же она неизбежно пришла к предположению, тем более вероятному, что оно казалось невозможным: у Антуана есть любовница.

Лора сделала над собой усилие, чтобы начать ревновать; у нее не получилось. За неимением лучшего она удовлетворилась психологическим объяснением, в общем и целом более утешительным для врача: если уж она не может решить проблему, то подберет подходящий препарат. Лора уже готовилась поговорить с ним об этом, когда случайно обнаружила, что Антуан и без того ежедневно принимает изрядное количество антидепрессанта.

Миновали июль и август.

Госпожа Куртен, конечно, беспокоилась, что с середины июня Антуан ни разу не приехал проведать ее. Она вела строгий подсчет его визитов и могла по памяти назвать их точные даты за предыдущие пять лет. Странно, но она никогда открыто не упрекала его и ограничивалась замечанием, что он редко приезжает, как если бы его отдаленность представляла для них обоих результат молчаливого соглашения, досадного, но необходимого.

Когда, по многу раз за неделю, он вспоминал о работах в парке аттракционов, которые вскоре должны были начаться в лесу Сент-Эсташ, Антуан мысленно возвращался к последнему проведенному в Бовале дню, к ужасным и бесполезным часам, к фотографии подростка Реми, к вечеринке, на которую ни за что не пошел бы, если бы не настойчивые уговоры матери, к нелепой встрече с Эмили. Он никак не мог понять, почему с ней все так обернулось. Он желал обладать ею, потому что она привлекательна и памятуя о своем инфантильном наваждении. В этом была доля желания и гораздо больше жажды реванша. Но она, она-то чего хотела? Его самого или чего-то другого? Или просто пустила все на самотек? Нет, она даже проявила активность. Антуан помнил ее вездесущий язык, ее руку, то, как она развернулась, изогнулась. Как смотрела ему прямо в глаза, когда он вошел в нее.

Спустя месяцы он по-прежнему не мог прийти к определенному мнению относительно этой женщины. Ему вспоминались, как неразрывно связанные, красота Эмили, по его шкале ценностей стоявшая на высшей отметке, и обескураживающая пошлость ее слов. Он вновь видел ее детский восторг, когда она говорила о старых школьных фотографиях. Малейшее воспоминание пробуждало в нем множество неприятных мыслей, а тут еще в середине сентября мать по телефону сообщила, что приходила Эмили и спрашивала его адрес.

– Чтобы кое-что отправить тебе, она не сказала, что именно.

Впрочем, эта история с фотографиями частенько приходила ему на ум.

Он представил, как вскрывает конверт, обнаруживает снимки и на его собственное лицо накладывается изображение Реми в семь лет, потом в семнадцать, а в результате такого слияния получается нечто вроде навеки застывших на кладбищенских памятниках портретов детей, умерших в раннем возрасте.

Антуан вспомнил буфет в гостиной Дэме, место отсутствующей рамки с фотографией, пустующее в терпеливом ожидании, когда свершится правосудие.

Он пообещал себе, что, получив снимки, выбросит их, даже не вскрыв конверта. Ему не придется оправдываться, он почти не пересекался с Эмили в свои предыдущие приезды в Боваль, а поскольку, к счастью, он бывает там все реже и реже…

Наступил ноябрь.

И вот тут-то Эмили и объявилась, но не в виде конверта с фотографиями, а собственной персоной. Это была настоящая Эмили, из плоти и крови, одетая в платье с совершенно дурацкими узорами, но даже оно не могло скрыть ее красоту. Подкрашенная, надушенная, причесанная, сияющая – хоть сейчас под венец, – она позвонила в дверь. Открыла Лора, здравствуйте, я Эмили, мне бы хотелось видеть Антуана.

Для Лоры это стало откровением.

Посетительница могла больше ничего не говорить, Лора развернулась: Антуан, это к тебе! Она схватила куртку, надела туфли.

Она уже выскочила за дверь, когда Антуан, застигнутый врасплох неожиданным визитом, хотел среагировать: подожди, но было уже поздно, она ушла, на лестнице слышались ее нервные шаги. Антуан склонился в пролет, окликнул ее по имени, увидел руку, быстро скользящую по перилам до первого этажа. Он задумался, куда она пошла, и его охватил острый приступ ревности, он развернулся, вспомнил, что явилось причиной.

В квартиру Антуан возвратился в бешенстве.

Эмили, похоже, не испытывала ни малейшего смущения.

– Можно, я присяду? – спросила она. И чтобы оправдать свой вопрос, добавила: – Я беременна.

Антуан побледнел. Эмили долго, в подробностях вспоминала «их вечер». Это была мучительная сцена. Она поведала о «волнующей» встрече после долго расставания, внезапно возникшем обоюдном, почти нутряном желании. А о себе добавила, что «испытала наслаждение, которого прежде не знала»… Она не могла говорить за Антуана, но я, что тут скажешь, я не спала с того дня ни минуты, я влюбилась в тебя, как только увидела, я уверена, что всегда была без ума от тебя, даже если не хотела признаться в этом себе самой… И так далее. Антуан не верил своим ушам. Ситуация была такой идиотской, что он не смог бы удержаться от смеха, если бы не оценил последствий и подтекста свершившегося.

– Это было просто…

Он умолк, подыскивая слова. Врач в нем вопил что-то, чего мужчина не хотел слушать. Он вынужден был сделать над собой усилие, чтобы спросить:

– Но кто сказал… кто сказал, что это со мной… ну, ты понимаешь, что я хочу сказать…

Эмили подготовилась к ответу. Она поставила сумку на пол и скрестила ноги.

– Я не могу быть беременна от моего… короче, от Жерома, он отсутствует уже четыре месяца.

– Но ты могла бы быть беременна от кого-нибудь другого!

– Ну-ну, давай, назови меня шлюхой, хотя на самом деле это ты!

Эмили была оскорблена его замечанием, она явно не могла даже представить, что возникнет такой вопрос. Антуану пришлось извиниться.

– Это не то, что я…

Он умолк, чтобы подсчитать, и был поражен результатом: прошло тринадцать недель с того момента, который Эмили упорно продолжала называть «наш вечер».

Разумеется, легальный аборт теперь уже невозможен.

Все разъяснилось: она дождалась последнего срока, а потом приехала к нему!