Три дня и вся жизнь - Пьер Леметр

Было даже как-то печально констатировать, что такая прелестная, такая сексапильная молодая женщина может быть столь откровенной дурой. Она изъяснялась общими фразами, высказывала мысли, которые, будучи полностью готовыми к употреблению, почти не нуждались в том, чтобы пропускать их через голову. Ее речь без всякого повода или перехода скакала с одной темы на другую, и все они касались того малого, что она знала: обитателей Боваля. Пока Антуан подробно разглядывал и оценивал совершенство отдельных частей ее тела (брови, уши – этой девице даже удалось иметь очаровательные ушки, неслыханно!), Эмили добралась до их прошлого, их детства, соседей, воспоминаний…

– У меня полно наших школьных фоток! А еще из досугового центра… С Романом, Себастьеном, Леа, Кевином… И Полиной…

Она говорила о людях, которых Антуан едва мог припомнить, но для нее они реально существовали. Как если бы город и ее собственная жизнь и теперь, спустя несколько лет, ограничивались школьным двором.

– Ах, эти фотки, ты обязательно должен посмотреть… сдохнуть можно!

В темноте раздался ее короткий смешок, женственный, восхитительный и невыносимый. Непонятно, что ее так развеселило.

Для Антуана школьные фотографии не представляли приятного воспоминания. Тогда же была сделана преследующая его все детство фотография маленького Реми Дэме. Существовала традиция: в этот день вам приглаживали вихры, меняли рубашку и отправляли в школу, как на праздник.

– Если хочешь, я тебе пришлю!

Собственное предложение привело Эмили в такой восторг, что она даже остановилась. Антуан посмотрел на нее. Красивое правильное лицо, светлые глаза, этот нежный рот…

– Ну да, пришли, если хочешь… – согласился он.

Оба смутились. Антуан опустил глаза. Они двинулись дальше.

В центре все еще слышались доносящиеся издали отголоски музыки в саду господина Лемерсье. Говорить было не о чем, и возле мэрии Антуан вспомнил поваленный ураганом платан.

– Ах да, – воскликнула Эмили, – тот платан!

Они немного помолчали, оба мысленно представили себе платан, потом она добавила:

– Тот платан – это как бы история Боваля…

Антуан буркнул:

– Что ты имеешь в виду?..

Они опять помолчали. Июньское тепло, ночь, вино, эта неожиданная встреча, эта очаровательная девушка – все толкало на откровения, хотелось вернуться к вопросам, которые он себе задавал.

– Что за вопросы? – спросила она.

В ее голосе звучала только наивность, никакой задней мысли.

– Ну вот, к примеру… Тео и ты… Что у вас было…

На сей раз он никак не отреагировал на смешок Эмили.

– Нам было по тринадцать лет!

Она остановилась посреди улицы и удивленно повернулась к нему:

– Ого… А ты, случаем, не ревнуешь?

– Ревную.

Это оказалось сильнее его. Антуан тут же пожалел о своих словах, они были вызваны только раздражением. Потому что в глубине души он сердился прежде всего на себя, за то, что столько времени позволял себе поддаваться ее очарованию, ее привлекательности. А на нее он сердился за то, что сегодня она не была той, что прежде.

– Я был в тебя влюблен…

Простая и грустная констатация факта. Эмили споткнулась, ухватилась за его рукав, но тут же отпустила, будто совершила неприличный для данной ситуации поступок. Антуан почувствовал, что его не так поняли.

– Не волнуйся, это не признание в любви!

– Я знаю.

Когда они подошли к ее дому, Антуан на мгновение снова увидел лицо Эмили за окном, в день страшного урагана.

– У тебя тогда был очень усталый вид… И ты была очень хорошенькая. Честное слово… очень красивая…

Это запоздалое признание вызвало у нее улыбку.

Эмили толкнула калитку, ушла в глубину сада и присела на качели. Они едва слышно скрипнули. Антуан сел рядом. Подвесная скамья оказалась гораздо у́же, чем можно было ожидать, а может, немного перевешивала на сторону… Антуан ощутил прижавшееся к нему горячее податливое бедро Эмили, попытался отодвинуться, но ему не удалось.

Эмили легонько оттолкнулась ногой, и они стали раскачиваться. Уличный фонарь бросал на них бледный желтый свет. Вокруг стояла тишина, они тоже молчали.

Движение качелей сблизило их еще больше. И тут Антуан сделал то, чего не должен был делать, – взял Эмили за руку. В ответ она прильнула к нему.

Они поцеловались. Это сразу все испортило. Ему не понравилось, как она целуется, хищное движение ее языка напоминало обследование через рот, но он не отстранился, потому что это, в конце концов, не имело никакого значения, ведь они не любят друг друга. А это все упрощает.

Легкий флирт без обещаний, дружеская любовь, следствие многолетних встреч без прикосновений. Сегодня они могли делать это, потому что это ни к чему их не обязывало. Они были друзьями детства. Просто их связывала длинная история, которую следовало сократить. Чтобы все прояснить. Чтобы ни о чем не жалеть. Девочка, которую он так желал, не имела ничего общего с прелестной и глупой молодой женщиной, которую Антуан держал в своих объятиях. И которую сейчас жутко хотел.

Они оба понимали ложность ситуации, но также знали, что то, что уже началось, продолжится и придет к своему естественному и ожидаемому концу.

Антуан просунул руку под кофточку Эмили, нашел грудь, горячую и податливую до умопомрачения; она ответила, положив ладонь ему между ног. Последовал поцелуй, неловкий и пылкий, по подбородкам текла слюна, они не отрывались друг от друга, чтобы избежать необходимости разговаривать.

Найдя влажное и горячее лоно, Антуан издал глухой хрип.

Она схватила его рукой точно так же, как целовалась, с отважной, неуклюжей грубостью.

Они извивались, пытаясь поднять ее попку.

Эмили перевернулась, уцепившись руками за качели и широко расставив ноги. Антуан тут же вошел в нее. Она еще больше выгнулась, чтобы позволить ему войти глубже, а потом повернула голову и снова жадно поцеловала его, целиком засунув язык ему в рот, опять эта ненасытность…

Почувствовав, что он напрягся и излился в нее, она издала какой-то животный писк… Антуан так и не узнал, кончила ли она тоже.

Они еще какое-то время прижимались друг к другу, не особенно понимая, что теперь делать, боясь даже поднять глаза, а потом рассмеялись. Они словно в последний раз вернулись в детство, им показалось, что они удачно подшутили над взрослыми, над жизнью.

Антуан неловко натянул брюки, Эмили, задрав одну ногу, надела трусики и оправила платье.

Они стояли, не зная, о чем говорить, спеша расстаться, покончить с этим.

Эмили снова рассмеялась своим коротким смехом, свела коленки и прижала ладонь к низу живота, как ребенок, испытывающий неотложную нужду. Она закатила глаза и помахала рукой, словно желая стряхнуть с нее капли, сверху вниз, растопырив пальцы, ой-ой-ой…