Зовите меня Апостол - Р. Скотт Бэккер

Я не одну комнату исчезнувших перекапывал, хорошо знаю жутковатое ощущение недавнего присутствия, сиротливой заброшенности. Но эта… пожалуй, тревожней и страннее обычного. Она прямо кричала о нормальности, обычности — даже гребаные вампирские книжки и DVD, выводок «Сумерек»,[15]на тумбочке.

Всем известно: расследующему дело нужно покопаться хорошенько в комнате. В кино сыщик всегда находит решающую улику или ключ к разгадке. Прямое указание вроде расплывшегося телефонного номера на коробке спичек или загадочной штуковины, к примеру кома жвачки в презервативе. Сыщик тяжко мыслит, на него нисходит гениальное озарение, и он распутывает преступление. Но это, скажем так, повествовательная условность. В жизни любая диковина может значить что угодно, и если рыскать наобум, наверняка истолкуешь не то и не так.

А ведь Баарс, хитрец, умело заманил и сбил с толку: я пришел его прощупывать, а не выяснять про «мертвую Дженнифер». Я же чуть ли не открытым текстом сказал про свой интерес. А он тем не менее завел в ее комнату.

— Мы где-нибудь можем сесть и поговорить? — спросил я.

Баарс глянул озадаченно. Затем улыбнулся и кивнул — словно я неожиданно выскользнул из одной ловушки, но прямиком направился в другую.

И повел меня назад по лабиринту комнат и коридоров, непрестанно что-то болбоча.

Обычные бредни: в неприкаянную голову снисходит откровение — и обладатель этой головы строит бункер, чтобы спрятаться от конца света. Наверняка уже многократно вываливал в разные уши то же самое и готов еще десять раз по столько. Почему нет? Ведь чувствует себя Моисеем компьютерного века. Убеждения, и религиозные, и всякие прочие, требуют для самоподдержки повторений. А толика лести сдобрит что угодно.

— Нам пришлось пожертвовать многим, тяжко трудиться, но теперь здесь наш дом. Тут мы и останемся.

— Пока мир не кончится?

— Вы и в самом деле считаете нас простаками? — Баарс улыбнулся снисходительно.

— Определите «простоту», пожалуйста.

Он рассмеялся, будто учитель, вдруг обнаруживший в ученике проблеск таланта — своего таланта, вложенного, заботливо выращенного в чужой душе.

— Простота — свойство жизни, идущей путем наименьшего сопротивления. Плывущей по течению, верящей в то, во что верит большинство. Мистер Мэннинг, в этом смысле мы, люди «Системы отсчета», не просты — наша вера идет вразрез с привычным и общепринятым.

Меня подобной софистикой не проймешь: я сменил немало склонных к зауми подружек.

— Вам не кажется, что привычное и общепринятое сейчас — просто верить, а уж во что — не столь важно? А если настоящая смелость, подлинная непростота — как раз не верить ни во что?

Баарс расхохотался.

— Я слышу речи мастера иронии!

Посмотрел на меня внимательно и как-то уж очень хитро.

— Думается мне, цинизм — ваше профессиональное заболевание. Немудрено: перед вами проходит безумная вереница психов, изо всех сил старающихся оправдать свои глупости. Поневоле начнешь скептически относиться к людям и их убеждениям.

— Мастер иронии, в самом деле?

Вот же недоносок — диагноз мне ставит.

— Вам же мир представляется заполненным самоуверенными идиотами. Тщеславными, завистливыми, жадными, порочными. Вы их часто встречали и сейчас умеете видеть только их. Но разве это вас не тревожит? Мистер Мэннинг, разве «идиот» не означает попросту «грешник»? Разве это не обычное клеймо? Мы помечаем окружающих, чтобы казаться выше и значительнее их. Быть может, цинизм и самоуверенность вкупе с самодовольством — одно и то же?

Умник гребаный. Злят меня люди, несущие околесину с претензиями.

— Но ведь мой-то мир и заполнен самоуверенными идиотами!

— Именно! — Баарс улыбнулся.

Обычно мне жаль людей вроде Баарса, по уши влезших в самокопание, в псевдоинтеллектуальную мутотень. Такие целыми днями торчат в кафе и пристают с разговорами, подходящими для их просвещенных умов. Смеются натужно. А за их болтовней проглядывает страх — будто у барабанщика, слишком трезвого и усталого, чтоб держать положенный ритм. Для таких людей жизнь — работа. Бесконечная череда театральных спектаклей, и ничего значительного — ни побед, ни поражений за спиной.

Но Баарс-то обычной болтовней не удовольствовался. Придумать новый мир и поверить в него, чтобы заполнить пустоту жизни, — дело немалое. Театр с большой буквы.

Снова ничего не объясняя, Баарс открыл дубовую дверь справа, и мы из ярко освещенного солнцем зала шагнули в низкую, мрачную комнату, пропахшую лекарствами и плохо вымытым судном. Я ухмыльнулся, осматриваясь. Все равно ведь помню в точности все сказанное. Потому можно и не прислушиваться, посмеиваясь про себя, когда другие распинаются. Мерзковатая привычка.

Но увиденное стерло ухмылку с лица. Посреди комнаты — больничная кровать, окруженная приборами и стойками для капельниц, освещенная лишь настольной лампой. На кровати лежала обложенная одеялами изможденная женщина, окутанная паутиной трубок, — казалось, выдерни кровать, и женщина повиснет на прозрачной паутине. Она выглядела не просто старой — немыслимо дряхлой, источенной страшной хворью. Рот полуоткрыт, нижняя челюсть будто усыхает, проваливается в глотку, глаза — черные дыры в глубоких впадинах глазниц.

А потом в мои ноздри ударила вонь — чудовищная, плотная, тошная.

— Ее зовут Агата, — сообщил Баарс. — Пять недель назад у нее случился инсульт. Она — одна из нас, и потому мы решили позволить ей умереть здесь, среди нас.

Я попытался задержать дыхание и сглотнул рефлекторно. Да, бля. Будто смерть ее попробовал на вкус.

— Привет… Агата, — выдавил из себя.

Что ж у этого придурка на уме?

— Мистер Мэннинг, вам не дурно?

— Нет, — соврал я, понимая, нет, чуя нутром — именно такого ответа, такого вранья и ждет от меня Баарс.

Гребаный любитель наглядности в проповедях.

— Странно и неловко, не правда ли? Один шаг в сторону — и все заботы, тревоги, все прежние мысли где-то далеко, мелкие и жалкие перед настоящим горем и смертью.

Я злобно глянул на Баарса.

— Но ваши-то заботы и мысли, как я вижу, горе и смерть не затронули!

— Да, — просто ответил он.

Глянул на носки своих начищенных туфель, затем на Агату, умирающую в круге тусклого света.

— Именно в этом и дело, — сказал Баарс.

Меня передернуло от омерзения и злости. В отличие от вас я помню, как и когда мной пытались манипулировать, помню до самой последней мелочи.

Я ничего не сказал. Просто уставился на Баарса.

— Уверен, Бонжуры сообщили вам: мы кажемся ничуть не озабоченными ее пропажей.