Зовите меня Апостол - Р. Скотт Бэккер

Но с другой стороны — перпендикулярного можно найти сколько угодно и жизнь там выстроить в свое удовольствие. Если вдуматься, на практике не так уж много разницы, в Уолл-стрит уверовать или в Рай. Там и тут веришь: делай то-то и то-то — и обретешь сладкую жизнь после своих трудов, если поведешь себя как нужно. Станешь тогда праведным и заслуженным.

Ни хера не знать, а жить, будто все знаешь, — вот суть человеческой цивилизации.

Для этого даже имя придумали: «доверие».

Вот чем уж я точно не страдаю, так это доверчивостью.

Камерой, как оказалось, «системщики» зовут прихожую. Я удивился и вздохнул с облегчением, причем немалым, — надо же, чувство юмора у сектантов! Если подумать, очень странен обычный антагонизм между верой и смехом, благоговением и стебом. Одни затыкают уши, вторым не закрыть рот.

Камера тянулась вдоль края автостоянки: длинный зал, наружу — сплошное тонированное стекло, внутренняя стена — зеркала. И конечно, умненький мальчик Стиви усадил меня в кресло напротив зеркала. Я неплохо выгляжу: темные глаза, орлиный профиль, смугловатая кожа. Пользуюсь успехом у женщин. Но одно дело — глянуть на себя мимоходом, а другое — застрять перед зеркалом. Как в «Таксисте»,[13]перестаешь ощущать грань между маской и лицом. Да и жутко это: наблюдать себя, наблюдающего за самим собой. Подглядывать за подглядывающим.

И не узнавать. Кто вон тот запертый в стекле симпатичный и отвязный мужик? Неужели я? Кто это — «я»?

От дурацких мыслей меня отвлек мобильник, запищавший мелодией из «AC/DC». Кимберли, кто же еще.

— Ты где?

Голос взвинченный, надрывный. Неприятности, как пить дать.

— Я в отеле, у стойки. Вселяюсь.

— Знаешь… — Пауза, затягивается сигареткой.

— И что я знаю?

Ляпнул и пожалел. Тут же воспоминания нахлынули, хоть отбавляй. Я же такой спец по обращению с женщинами, в особенности встревоженными и влюбленными.

— Я хотела узнать, ты это всерьез… — затянулась еще раз.

Молчание повисло невыносимое.

— Сказал тогда — всерьез?

Я глянул на парня в зеркале — тот пожал плечами.

— Что сказал?

Я шкурой почуял, как закипает ее злость.

— Ну… когда прощался. Люблю, целую…

Ну, бля!

Парень в зеркале посмотрел криво, почесал репу.

Вы меня поймите правильно: Кимберли девочка на все сто. Но она ведь моя секретарша!

— Малышка, это же выражение такое. Обыкновенное, для вежливости. Люблю, целую. Это я так похвалил за хорошую работу.

— Похвалил за хорошую работу, — выговорила Кимберли мертво.

— Да, ну ты понимаешь, — сказал я в уже замолчавшую трубку.

Вот ведь дерьмо!

— Мистер Мэннинг! — разнеслось над кафельным полом.

Явился Ксенофонт Баарс.

Впечатляющий тип: высоченный, плечистый, эдакий Линкольн, ходит чуть сгорбившись, горилловато — и оттого кажется еще шире и сильнее. Лицо моложавое, мальчишечье даже, с живостью, которую возраст не способен унять, шевелюра длинная, беспорядочная. Глаза за стеклами очков проницательные, пытливые. Одет в белый костюм вроде того, какой на Стиви, но с красным воротником. Изящная деталь, неброско, но заметно. И стильно — как в «Звездном пути».[14]

— Как вам наша обитель? — осведомился Баарс.

— Выглядит как тюрьма для малолетних преступников.

Не слишком дипломатично, но мне показалось: циничная откровенность с этим парнем пойдет на ура. Он же бывший университетский профессор, а у меня хватает яйцеголовых приятелей, и я уж знаю: они обожают маскировать ханжество цинизмом, причем без всякого стеснения.

Пока шли по Усадьбе, пару минут обменивались вежливыми бессмыслицами про Дженнифер. Дескать, любили ее очень, скучают по ней и в том же роде. А я заподозрил: наверняка ее комнату уже перепрофилировали и кому-то отдали. Баарс не кажется настолько сентиментальным, чтобы увековечить память пропавшей.

Вдруг вспомнилась Аманда Бонжур, плачущая над недозавязанными шнурками. И почти неслышный звук слез, падающих на растрескавшийся, вспученный линолеум.

— Полагаю, вы хотите задать обычные в данном случае вопросы, — сказал Баарс резко. — Кто с кем спит? Кто кому насолил?

— Честно говоря, для меня ваша община и вера — тайна за семью печатями. Мне хотелось бы разобраться, начиная с самого простого. Мне кажется, сперва нужно вас понять.

Баарс глянул оценивающе.

— Хорошо. Тогда, быть может, я вас проведу по Усадьбе, покажу, что к чему?

— Конечно.

Несомненно, это у него стандартная процедура приема заинтересованных гостей. Ладно, пусть демонстрирует.

Мы пошли по Усадьбе. Я зыркал налево и направо, он рассказывал историю «Системы» от ранних дней в Южной Калифорнии до покупки и ремонта фермы под Раддиком. Они превратили ферму в сущий лабиринт: комнаты для занятий, спальни, небольшой гимнастический зал, библиотека, игровая комната — Баарс назвал ее «центром увлечений» — и даже внутренний садик. Несмотря на основательность ремонта и перестройки, тут и там остались следы поспешности, недосмотра: какие-то странные ступеньки, кривые залы, потолок то на темя давит, то непомерно высокий. Обычный результат, когда планируют новое установить поверх старого, да еще и второпях.

Путаница, как у людей в головах.

— Поначалу мы хотели купить одну из заброшенных фабрик — вы их видели по пути сюда, — сообщил Баарс. — Но муниципальный совет, я бы сказал, не слишком нам поспособствовал.

— Забоялись чудаков прямо в городе селить, — ляпнул я.

Он улыбнулся: чего еще ожидать от таких засранцев, как я?

Вышли в коридор с рядом дверей, как в гостинице.

Не предупредив, ничего не объясняя, Баарс распахнул одну. Кивнул мне — смотри. Я подошел и уставился тупо. Потом сообразил: это же комната Дженнифер!

— Как видите, полиция здесь уже побывала.

Лучше было сказать: «потопталась». Или «побесилась».

Или Дженнифер была такая неряха?

А комната большая, просторная даже. В углу — двойная кровать и тумбочка, в другом — небольшая стенка, стол с компьютером. Несмотря на беспорядок — книжки, журналы раскиданы, подушки грудами, скомканные одеяла, комната не выглядела скудно и убого. Не монастырская келья — комната дитяти среднего класса и достатка, выросшего в пригороде, в купленном по ипотеке приличном доме. Да уж, аскетизм явно не значился среди добродетелей «Системы».