Зовите меня Апостол - Р. Скотт Бэккер

— Не понимаю вас…

Он улыбнулся — именно этого признания он и добивался.

— Иногда для понимания требуется невежество.

— Я все равно не понимаю.

— Наши жизни в определенном смысле — рассказ наподобие «Винни Пуха» или «Красной Шапочки». Их можно понять и принять лишь с такой точки зрения, откуда многое не видно и неизвестно.

— И что вы этим хотите сказать?

— Что все видимое вами — нереально.

Ну, бля. Вот тогда меня пробило на страх — будто дно из-под ног ушло. Я перехватил самокрутку большим и указательным пальцами, всосал дым. И в то же самое время я сидел в кресле перед профессором Баарсом и глядел на него будто на диковинного зверя.

— А вы знаете точку, с какой виден ваш правдивый мир?

Как подозрительно он кивнул, настороженно, что ли. До сих пор он меня воспринимал просто как неглупого, забавного партнера для пикировки — любимого профессорского занятия. До сих пор он не видел во мне угрозы.

— Именно! Истинную систему отсчета, в которой мир предстает настоящим. Мы называем настоящий мир «скрытым».

Угу — и тон другой, и прищурился.

— Значит, по вашим словам, вы — просто обыкновенный верующий, по-своему увидевший Бога?

— Да! Именно!

Баарс расхохотался. Очень натурально. Но все-таки фальшиво, фальшиво насквозь.

— Но вы же не зовете себя ни христианами, ни буддистами. Так в чем же отличие?

— В том, что истинная система отсчета есть! Она существует — я был в ней, я смотрел, я увидел! Я пересек Лакуну, я увидел этот мир, я ступал по нему. Я знаю!

Напугал я его. А может, попросту достал приставучестью и хамством — я это умею. Здесь, в Усадьбе, он бог и царь — и тут заявляюсь я: острю, нарываюсь, расспрашиваю.

А хуже всего — напоминаю. Ведь его царство совсем маленькое. А он сам — такой же унылый, беспомощный тип, как и большинство из нас.

Я выпрямился, моргая, купаясь в кайфе, а перед глазами встала комната Агаты, аппарат жужжит, и зал перед комнатой, и мы с Баарсом идем по нему.

— Представьте себе общество, живущее лишь для себя, не имеющее ни признаваемого всеми смысла, ни назначения, где ничего не считается важным и все признается равно допустимым. Представьте общество, оценивающее все крайности и обыденности человеческой жизни, от убийств и насилий до ежедневного сна и испражнения, так же, как гурман оценивает блюда в ресторанном меню, — как предметы потребления, и не более того…

Из всех профессорских откровений зацепило по-настоящему лишь это, но совсем не из-за связи с делом. Я снова и снова прокручивал ленту памяти, млея, будто мальчишка над картинкой с голой женщиной.

Жаль, многого не спросил. Как же они «пересекают Лакуну»? Чем они вызывают галлюцинации? Не иначе, наркотиками. Об заклад бьюсь, Баарс устроил нечто в духе Тимоти Лири.[21]

Случайное облачко закрыло солнце, и я вдруг заметил: напротив моей машины — окно, а в комнате за ним сидит Стиви за большим пустым столом. Откинулся на спинку кресла в удобной позе и глазеет на меня с совиной флегматичной настырностью.

A-а, злобный приспешник злого гения.

Уставившись на него в ответ, я дососал самокрутку и выщелкнул окурок в окно. Завел «гольф» и, ухмыльнувшись, показал придурку средний палец.

Вот же мудак.