За грибами в Лондон - Валерий Попов

…Очнулся я, как это ни странно, в пивной, которую мы недавно так драматично и, я бы сказал, с пафосом покинули. И вдруг – опять, как ни в чем не бывало! И главное, я не мог вспомнить, каким образом мы все здесь опять очутились? Ни по чему догадаться не мог! Ни по серому с землистым оттенком лицу Коли-Толи, ни по привычно набрякшему лилово-бордовому лицу Никиты, ни по сиявшему почему-то красотой и духовностью лицу Игорька. Странно, что я возник из небытия как бы в середине, разгаре спора, который я уверенно, видимо, вел, ничего не помня. А помню лишь с Никитиной бешеной фразы:

– …да Пиросмани никогда не стал бы работать здесь. Он мог только… в насиженных местах, где духовность была. А тут!

Я презрительно махнул рукой. С чего это нас взволновала судьба Пиросмани? Скорей нам надо было позаботиться о своей, не совсем понятной. Поэтому при последних словах я зорко огляделся окрест: не обидят ли Сержа, хозяина этого заведения, обвинения в бездуховности? Похоже, что да. Из-за своей стойки он поглядывал на нас с явной антипатией. Странно, но бар как-то успел стремительно перемениться. Смутно помню закопченные, неровные стены в масляной краске… сейчас стены сияли кафелем и чистотой. За сколько это могло произойти? Выяснив это, проясним кое-что и в своей судьбе, в той части жизни, которая исчезла из памяти. Не могло же все тут покрыться кафелем мгновенно? Правда, при капитализме стены быстро и часто меняют свой облик, но насколько быстро? Вопрос. Неуютность обстановки влияла на нас. Я вздрогнул как-то зябко… какой-то бесконечно расширенный туалет – так бы я назвал интерьер, в котором мы оказались. Коля-Толя, повидавший в жизни все, как он уверял, и тот был поражен происшедшими переменами.

– Абортарий какой-то, – бормотал он, озираясь.

Еще нужно добавить, что и кафель, и шикарные, отражающие свет столы и сиденья, и все остальное вокруг было почему-то гнетущего темно-синего цвета. То ли хозяин выразил наконец свои тайные вкусовые пристрастия, то ли просто такой цвет подвернулся ему в его бурной коммерческой деятельности? Помню, он признавался мне в своем пристрастии к щебню и кафелю – но не в такой же степени?

Серж надменно приблизился к нам.

– Мне кажется, вы что-то сказали? – обратился он к Коле-Толе.

…Давно, наверно, никто не обращался к Коле-Толе на «вы», но обращение это вряд ли было дружелюбным.

– Водки нам дай! Чего мы тут пустые сидим, а ты там маячишь! – произнес Коля-Толя.

– Водки не держим, и вообще… Ваня, как они оказались тут?

Я бы тоже хотел это знать. Двухметровый (двухметровый во всех измерениях) Ваня приблизился к нам от зеркальных, тоже темно-синих дверей. Под его строгим вечерним костюмом явно прочитывался бронежилет. Ваня глядел на нас как-то сонно, видимо, не в силах объяснить наше присутствие. Пришлось Сержу все взять на себя.

– Дело в том, – произнес он, – что вы люди… э-э-э… не того круга, на которых это место… э-э-э… рассчитано.

Быстро же мы скатились по общественной лестнице! Я оглядел растрепанных своих друзей и свое отражение в кафеле… да, облик не люкс! А это заведение явно рассчитано… на кого? Я внимательно огляделся. Прежнего гвалта и чада тут не осталось и следа… весь объем был, в общем-то, пуст – только за длинным столиком в дальнем конце чинно восседала компания каких-то говорливых людей в строгих костюмах с белыми квадратными значками-бейджами на лацканах.

– А это кто? – дружески спросил я у Сержа, надеясь все же возродить наши прежние культурные отношения.

– Это? Венгерологи, – не без гордости произнес он.

– Венерологи? – Коля-Толя обрадованно встал. – Тогда у меня к ним вопрос.

Бармен Серж буквально усадил его взглядом.

– Еще одна… столь же удачная шутка, – процедил он, – и вы окажетесь за решеткой… Все! – И он удалился.

Мы с Никитой переглянулись: тут, между прочим, доктор наук сидит, без пяти минут… да и я одной ногой Гоголь!

– Эй ты… постой! – прохрипел вслед бармену Никита.

Тот оцепенел, потом стал медленно разворачиваться. Никита кинул отчаянный и веселый взгляд на меня, я кивнул, и он опустил руку за пазуху. Наверно, лишь черноморский матрос, окруженный со всех сторон врагами, с таким упоением и отчаянием выхватывал гранату. В глазах Сержа мелькнул испуг – и его можно было понять. Иван, было сделавший к нам шаг, не дойдя, остановился. Ликуя, Никита обвел взглядом всех и, наконец, выхватил… то. Старинное ожерелье с сапфирами, в серебряных кружевах… все, что осталось от семьи его мамы, от почти четырехсотлетней истории ее семьи. Колье это, в очередной раз уходя от Ирки, Никита унес из их квартиры, напоминавшей даже не музей, а забитую антиквариатом подсобку комиссионного магазина. Только колье! Сколько раз он мечтал употребить его на какое-то благородное, важное дело, что осветило бы ярким светом бессмысленную его жизнь. И вот – это мгновение настало!

С некоторым разочарованием я успел заметить, что темные сапфиры своим цветом в точности совпадают с цветом кафеля, – но Никиту морально поддержал, даже пересел, чтобы быть с ним рядом.

– Что это? – Зачарованный Серж протянул руку.

– Тебе! – Насмешливо глядя, Никита брякнул ожерельем и тут же отвел его от руки Сержа. – Одно условие… Ты уйдешь навсегда из этого заведения… мне оставишь.

Сглотнув слюну, бармен робко кивнул.

– Это все? – пробормотал он.

Мы с Никитой переглянулись.

– Не все! – отчеканил Никитон. – Уйдешь из той квартиры… отдашь ее Феде и Люде. Теперь все! – Он немножко подвинул руку к Сержу, тот переплел свои пальцы с ожерельем, но Никита пока что не отпускал. – Так да или нет?

А нужна ли Феде и Люде квартира, мелькнула мыслишка, ведь они… ушли?

Серж дернул ожерелье – и если б Никита его не выпустил, оно бы порвалось.

– Надо глядеть, что это за стекляшки… Эксперту позвоню! – Он двинулся к бару и скрылся в подсобке.

Мы с Никитой переглянулись… Все вроде ничего? Интересно, мелькнула мысль, этот синюшный цвет лица у нас – от кафеля или уже от природы?

Серж вскоре вышел, поигрывая ожерельем на левой руке, как четками. Две бутылки водки сияли в правой его руке.

– Это что – все? – не удержался я от дурацкой шутки, кивнув на бутылки.

– Да нет… Это так… почва для размышлений, – произнес Серж, разливая по стаканам. Мы молча хлебнули. Серж полюбовался ожерельем. – Тебе бар, говоришь, отдать? – оглядел зал. – А мне чем заниматься?