За грибами в Лондон - Валерий Попов

Ночевали мы в подвале: груды дворницкого песка, на них – картонки, подложенные, видимо, спящими тут. Я спал – пытался спать – у окошка, вровень с землей. Люда, вздыхая, громко шуршала фольгой, разворачивала шоколадку, подаренную папой.

Алкогольный сон непрочный: я проснулся тусклой ранью от шума метлы. От сухого шарканья запершило в горле – к тому же с каждым махом метлы в окошко влетала тучка пыли, и я задыхался.

«Господи! – впервые, наверное, в жизни подумал я. – Если ты существуешь… покажи себя!»

И он «показался» – добавив к сухому шарканью метлы бойкое веселое поскакиванье зубчатой пивной крышечки. И я услыхал.

Какое солнце тут, оказывается, включают в пять утра! Щурясь, мы выползли из подвала. Стояли… Проехала поливальная машина, и темные струйки извилисто бежали по асфальту, замедляясь, попадая в «чулок» из пыли. Мычали голуби, словно кто-то тер мокрой губкой по стеклу. Смотреть на свет было больно. Ну что – новый ослепительный день?

– А пойдем глянем еще на катер! – просипел я… Последний романтик! Кто же тебе там катер оставит?

Все вяло пошли. Не расходиться же – теряя последнее хорошее, что еще соединяло нас… Вышли на набережную – и остолбенели!

Катер сиял! Золотая сеть бежала по борту. Последний оплот наших надежд. Вдруг оттуда послышался дикий грохот. Кто ж это там? Сердце дрогнуло. Запоздалый мильтон? Из люка выпрыгнула знакомая короткопалая рука, схватила дощечку, валявшуюся среди других на корме, и скрылась. Потом вынырнула лохматая башка.

– Никита! – заорал я. Он вздрогнул. Потом глянул свирепо. Потом – улыбнулся.

– Весь пол выломали! Копи царя Соломона устроили тут!

– Выпустили? – вскричал Федя. – Не может быть!

– Ну ожерелье забрали… на экспертизу… А! Нормальный выкуп! – Никита махнул рукой. На великое дело ушло – плату за свободу!

Мы перешли на борт, покачнув катер.

– Всю тушенку, сгущенку увели, что под полом лежала! – хрипел Никита.

– Видимо, ожерелья из них сделали для своих баб, – предположил Коля-Толя и изобразил: – «Нюрка! Че лахудрой стоишь? Ожерелье из тушенки одень!»

– «Ожиренье надень!» – пошутил я, главный «виртуоз слова» в этом путешествии.

Даже Люда улыбнулась. Точней – только она и улыбнулась. Никита, зверея, как всегда, безуспешно тыкал в кнопку пускателя. Тишина… и вдруг – громко зачухало! Хорошо начался день! Неужели отталкиваемся, неужели плывем? И вода смоет всю грязь и горечь, что накопилась у нас?

…Мы прошли под низким Сенным мостом, маленьким Кокушкиным, широким Вознесенским… Тут уже начиналась зона влияния Коли-Толи.

– И куда же мы плывем – не пойму? – говорил он, поглядывая на нас и сияя. – Куда ж это путь держим – не возьму в толк!

Я лишь робко догадывался, боялся надеяться. Прошли под Харламовым… Давным-давно, кажется, мы плавали тут. И – ничего не изменилось – та же идиллия. Бурлаки, оставленные тут нами, все так же блаженствовали, валяясь в толстом тополином пуху.

– Куда ж мы это плывем – не пойму! – торжествовал Коля-Толя.

«Неужели к его родителям?» – думал я. И сейчас разыграется одна из вечных мистерий: возвращение блудного сына под отчий кров? Возвращение – со свитой подвижников, что помогла ему пройти испытания, сохранить себя! Встретят? И заколют, как положено, тельца? И мы наконец отдохнем. И главное – Федя с Людой… найдется же для них закуток покоя? А?

– Куда же плывем-то мы? – ликовал Коля-Толя.

Возвращается счастье? Мы переглянулись с Никитой: где только наш Игорек, кок и стюард, он же – художник, ценитель всего прекрасного… Его изысканный вкус придавал нашему плаванию добавочную прелесть… Увы! Неизбежные, невозвратимые потери! «И млат водяной (Никита), и уродливый скат (он), и ужас морей – однозуб (я)», – так воспевал он, вслед за поэтом Василием Жуковским, наш экипаж. Где он, наш уродливый скат?

– Вон он! – заорал вдруг Никита.

Это невозможно! На газоне за оградой лежал Игорек в своем добротном, кожаном, отлично отреставрированном пальто! Изловил его все-таки! И не жарко ему теперь? Спал он, во всяком случае, умиротворенно. На газоне на коленях перед ним стояли два молодых милиционера. Смеясь, они срывали с газона белые одуванчики и, смеясь, сдували пушинки Игорьку на лицо. Какая неожиданная нежность!

– Нет, не просыпается, – шептались они.

…Потом этот случай с одуванчиками я вставил в пять минимум рассказов! Неправильно сказал Топчий, что я не там сюжеты ищу!

Игорек, бережно перегруженный нами на борт, проснулся и глядел на нас презрительно, недоуменно, типа: где я? Видно, сны были слаще! Ничего, мы еще покажем ему.

– Куда же мы плывем – не пойму! – не переставал торжествовать Коля-Толя.

А вот и наш мыс, выгиб, полуостров, и за деревьями дряхлый дом, где жила раньше Никитина мама, а сейчас встречают нас, опершись на решетку, Коли-Толина мама, Клавдея Петровна, и батя его, Алексей, если не ошибаюсь, Иваныч.

– Явились? – строгий взгляд бати из-под очков.

Похоже, некоторая напряженность?

– И-и-и, род-ны-и вы мои-и! – запела Клавдея Петровна и всех нас спасла.

За время, что мы здесь не были, расцвел пень, выпустив пук алых розг.

В прохладной подвальной квартире, куда нас привели Коли-Толины предки, мы вздрогнули. Толя-Коля! Брат-близнец, освобожденный нами же из узилища! Смотрел на нас неласково. Как более блудный сын опередил брата и, видно, уже слопал жирного тельца… Уходим?

– И-и-и! Родныи вы мои-и! – Клавдея Петровна обняла своих сыновей. – И вы не уходите! – повернулась к нам.

Всем тут место нашлось!

– Ну что? Много наторговал? – стал цепляться батя к «нашему» Коле-Толе. – Много наторговал?