КОГИз. Записки на полях эпохи - Олег Рябов

– Когда я родила Максима, мне почему-то стало казаться, что это твой ребенок и родила я Максима для тебя. Рожала тяжело, восемь часов, мучилась, теряла сознание, умоляла сделать мне операцию. Я поклялась, что больше никогда рожать не буду. Такие мучения испытать – и это в Германии, где, говорят, рожать в десять раз легче, чем у нас в стране.

А Максима я и сейчас считаю как бы общим вашим ребенком, настолько вы с Саенко были разными и настолько дополняли друг друга, что стали для меня как бы одним мужчиной, просто выполняли разные функции. И знаешь еще что интересно: я тебя никогда не забывала, я всегда, все десять лет считала тебя частью своей жизни – просто ты временно почему-то отсутствуешь.

А вообще в Германии многое для нас, офицерских жен, неоправданно легко, а что-то непонятно сложно. Саенко – практикующий хирург, майор, заместитель начальника госпиталя, то есть зам. главврача. Это значит: еда, посуда, мебель, шмотки, билеты на концерты (а наш Потсдам – в двадцати километрах от Берлина), машина с шофером, если надо – без проблем! Потсдам – маленький старинный немецкий городок со своими легендами и привидениями. Я целый день могу про него рассказывать: где там Сталин жил, как Берия приезжал, как Черчилль с кровати упал!

Один район у нас называется – Русская колония. Там давным-давно, сразу после войны с Наполеоном, поселили пятьдесят русских солдат, которых наш царь Александр подарил своему другу Фридриху, ихнему королю. Срубили там русским мужикам избы деревенские, разбили огороды с фруктовыми садами и обженили на немках. Эти пятьдесят солдат составили хор русской песни, прямо как у Александрова. Местный король тех времен – какой там был: Фридрих или Вильгельм – очень любил русское хоровое пение. Вот эти русские избы до сих пор стоят.

Мы живем в маленьком немецком особнячке, хотя это и положено только генералам и полковникам. Принадлежал он до войны какому-то гитлеровцу, не знаю какому. А вот соседний знаю кому – Шуленбургу, последнему фашистскому послу в СССР, который вручил Молотову ноту об объявлении войны.

Возле военного городка расположен огромный старинный парк с дворцами. Этот парк больше похож на лес: в нем водятся зайцы, лисы, белки, косули. Прямо от дворца через луговину, заросшую камышами и осокой, панорамный выход к двум озерам: Святому и Девичьему. В них плавают лебеди и построены купальни для офицерских жен. Солдатам вот уже десять лет как купаться запрещено – приказ министра обороны.

Генка и Виолетта остановились напротив входа в гостиницу «Россия» на с детства любимом и родном Откосе. Какое-то время молча наблюдали, как солнце своим раскаленным задом осторожно садилось на горизонт. В том же направлении – на Стрелке – стоял обезглавленный собор Александра Невского. Сейчас в нем был рыбный склад – Генка когда-то подрабатывал там ночным сторожем. В лучах заходящего солнца храм не выглядел мертвым – он скорее выглядел забытым. Без куполов он походил на какой-то фантастический шлем былинного русского богатыря, на время оставленный здесь, на Стрелке. Но вот явится богатырь, возьмет свой шлем, сдует с него пыль и – снова в дозор защищать святую Русь. Правее, за заливными лугами, чернели, зеленели, а точнее, угадывались бесконечные заволжские леса.

– Леточка, знаешь, все, что ты рассказываешь мне, кажется игрушечным и сказочным – как будто бабушка книжку мне читает. А вот там, – Генка махнул небрежно за реку, – там все настоящее. Если вон с того берега идти на север, то до самого Полярного круга ты лишь один раз пересечешь железную дорогу Воркута – Ленинград в районе Котласа, а остальные несколько тысяч километров будет только лес, тайга – и ни одной дороги, ни одной деревни, ни одного человека. Там под буреломами и завалами, образованными упавшими вековыми елями, журчат необыкновенной красоты речки с хрустальной водой. На дне таких речек видны несгнившие прошлогодние листья, а по этим листьям ночами ползают удивительные животные – раки. Глаза их, вылезшие из орбит на специальных отростках, горят красными огоньками, усы – шевелятся, а клешни всегда подняты в ожидании встречи. В старые времена в этих речках, поговаривают, мылось золото, да и сейчас наверняка не перевелись любители этого ремесла. По непролазным, непродираемым буреломам и чащобам гуляют сейчас разжиревшие за лето хозяева этих краев – косолапые мишки. Маются они – уже скоро, скоро на зимний отдых. Старые бобры вывели на прогревшиеся прибрежные бугры своих подросших за лето неуклюжих отпрысков – учат их резать молодые осины – это их исконно бобровое дело. А в деревнях ни вишенки, ни яблоньки нет: земля за Волгой – ой, холодная. Эти деревни вместе с лесами скоро завалит снегом вместе с просеками и тропинками, и обступят их тогда настоящие большие волчьи стаи, и на несколько месяцев замрут деревеньки от холодного лунного света и волчьего воя.