Шлюпка - Шарлотта Роган

Когда я заговорила об этом с доктором Коулом, тот сразу прочел мне нотацию по поводу чувства вины и стал внушать, что человек не отвечает за выпавшую ему судьбу — добрую или злую. Сколько раз я ему повторяла, что вопрос «Почему это случилось именно со мной?» меня не волнует, точно так же как и вопрос «Почему так сложились обстоятельства?». Я, скорее, считаю, что мне одновременно выпало и везенье, и невезенье. Как ни странно, меня радует открывшийся передо мной целый новый мир, где я независима от других, где нет ни страха смерти, ни веры в Бога. Сдается мне, это озадачивает доктора Коула, который, похоже, стремится исцелить не только меня, но и себя.

Сегодня я предупредила доктора Коула, что уезжаю, хотя еще не вполне представляю куда.

— Но наша с вами работа не окончена! — вскричал он.

Я ответила, что у меня намечено большое приключение, коль скоро прежнее завершилось.

— Вы собрались замуж! — всплеснул он руками.

— Какое у вас скудное воображение! Впереди непочатый край возможностей. Понятия не имею, на чем я остановлюсь, — сказала я.

И с этими словами ко мне пришла легкость и непринужденность; боюсь только, что мир так же скуден воображением, как и мой собеседник, и что мне придется — за неимением лучшего — принять сделанное мистером Райхманном предложение руки и сердца. Мать Генри приглашает меня в Нью-Йорк, надо будет к ней съездить, но с этим я не спешу. Вот удивительно: то, что казалось мне залогом моего будущего, сейчас, похоже, не вписывается туда вообще.

— Вы никогда не обретете душевное равновесие, если не избавитесь от двойственного отношения к шлюпке… ко мне, — начал было доктор Коул, но я ответила, что уже обрела все, что нужно.

В тот миг жизнь опять показалась мне игрой, причем такой, в которой можно рассчитывать на выигрыш: как-никак меня оправдали и я еще не приняла ни одного необратимого решения. Но очень скоро сделаю свой выбор. Нельзя долго балансировать на грани возможного — волей-неволей приходится делать шаг либо в одну сторону, либо в другую, как недвусмысленно показала мне шлюпка. Прилетела ли ко мне птица счастья после встречи с Уильямом? Нет; но Уильям клянется, что к нему прилетела, и я этим счастлива.

Тут как-то пришло очередное письмо от Греты: она пишет, что все, кто был в шлюпке, собирают средства, чтобы миссис Грант с Ханной могли подать апелляцию. Не хочу ли я поучаствовать? Кроме того, у них ко мне еще одна просьба: похлопотать перед мистером Райхманном, чтобы он взялся за это дело, но при этом снизил сумму гонорара. Вчера я довольно долго просидела над своим блокнотом, набрасывая ответ — точнее, разные варианты ответа. В одном предлагала им любую помощь; в другом интересовалась, как это люди, которые втянули меня в свое преступление, а потом отплатили ненавистью, смеют обращаться ко мне с просьбами. В третьем вежливо и сухо желала им удачи, ничего не обещая. Все эти письма я показала доктору Коулу и спросила, какое, по его мнению, лучше отправить. На что он, как и следовало ожидать, ответил: «А вы сами как считаете?»

— Денег у меня, естественно, для них нет, — сказала я.

Пусть им повезет, но мне совершенно не улыбается, чтобы Уильям весь первый год нашей семейной жизни увязал в тех событиях, которые теперь от меня бесконечно далеки.

Просторный, светлый кабинет доктора Коула, всеми окнами выходящий на гавань, нисколько не похож на затхлое тюремное помещение для переговоров, где мы познакомились. В конце нашего сеанса я просто смотрела на барашки волн. Вдали скользили под ветром белые яхты, похожие на грациозных птиц.

— Вы улыбаетесь, — заметил доктор Коул.

— Да, — ответила я. — Похоже на то.

Мое новое шелковое платье бесподобно зашуршало, когда я поднялась со стула до истечения отведенного мне часа.

— Придется вам искать ответы без меня, — сказала я, и он в расстройстве забарабанил по столу авторучкой, да так, что посадил кляксу на свой непременный листок для записей.

Если бы не острая жалость, я посмеялась бы его желанию докопаться до сути, его наивности, его детской любознательности.