Шлюпка - Шарлотта Роган

Беспокоясь о нашем здоровье, рыбаки кормили нас лучшей провизией. Мы пробыли на траулере двое суток, в течение которых команда искала другие спасательные шлюпки, а мы ждали пакетбот до Бостона. Мистер Нильссон остался на траулере, чтобы попасть в Исландию, а оттуда в Стокгольм. На пакетботе мы плыли еще пять суток и ко времени прибытия в Бостон частично восстановили свои силы. Думаю, это повредило нам в суде, потому что власти не видели в нас дистрофиков. Когда начались слушания, рыбаки уже вернулись в Исландию, а у нас осталась лишь расписка шкипера, которому и в голову не могло прийти, что нам грозит арест, а потом и суд.

Когда доктор Коул попросил рассказать о нашем спасении, мне было сложно описать, какие чувства я испытала, увидев пробившийся сквозь туман траулер, похожий на сон. Я сказала, что сохраню это воспоминание в шкатулке своей памяти для таких случаев, когда жизнь будет казаться слишком блеклой, потому что на меня обрушился ураган восторга и счастья, какого я не испытывала ни до, ни после тех событий. Тогда он спросил: «А сейчас, перед судебным заседанием, вы не надеетесь на появление какого-нибудь исландского траулера?» — и я ответила, что таковой уже появился в поле зрения: неужели доктор Коул не ассоциирует себя со шкипером?

Изабелла отличалась серьезностью и набожностью; она настаивала, чтобы мы не прикасались к пище без благодарственной молитвы, поэтому за столом мы подолгу смотрели на остывающий обед и слушали, как Изабелла перечисляет многочисленные поводы для нашей благодарности. Пока она благодарила море, которое могло нас уничтожить, но все же оберегало и хранило, а затем рыб и птиц, которые принесли себя в жертву, и, наконец, людей, которые погибли, чтобы мы могли выжить, я молча возносила свою собственную молитву с надеждой на чудесное спасение Генри. Другие прерывали Изабеллу и молились вслух; я понимала, что они тоже суеверно пытаются вымолить спасение для своих близких, но так, чтобы при этом не выглядеть неблагодарными.

Раздумывая о том, надолго ли хватит их благоприобретенной набожности, я вспомнила слова мистера Синклера.

— Кто создает себе кумира, тот обречен его уничтожить, — сказал он мне и пояснил, что отношения человека с Богом сообразны жизненному циклу. — В детстве, — продолжил он, — нам нужна властная фигура, которая будет нас опекать и направлять. Мы не подвергаем сомнению эту власть, потому как считаем, что семейный круг — это предел мироздания и все, что у нас перед глазами, вечно и неизменно. По мере нашего взросления горизонт расширяется и мы начинаем сомневаться. Вслед за тем мы либо низвергаем своих создателей — родителей, чтобы занять их место в качестве созидательной силы, либо находим им замену, чтобы было на кого переложить ответственность и все свои страхи. Люди выбирают либо первый путь, либо второй, и этот выбор знаменует собой разделительную черту — хоть в истории отдельной личности, хоть в истории государства.

Меня восхитила широта этого утверждения: оно относилось ко всем людям всех эпох и не предвещало досадных противоречий или исключений. После спасения мне стало ясно, что страдание превращает всех нас в беспомощных детей, однако во время беседы с мистером Синклером я скорее примеряла его слова к себе и Миранде, к нашим родным, а не к более масштабным и всеохватным сущностям. Миранда пыталась найти замену родителям, тогда как я стремилась избавиться от их гнета. Когда я поделилась этими рассуждениями с мистером Синклером, он ответил: «Вы — сильная личность»; не знаю, верно это или нет, но, услышав такое из его уст, я почувствовала прилив сил — это ли не свидетельство могущества слов?

Через день мистер Синклер снова затронул ту же тему, как будто наш разговор не прерывался, хотя за это время много чего произошло, включая историю с Ребеккой Фрост.

— Но, Грейс, — сказал он, — если вы настолько превосходите независимостью характера свою сестру, зачем вам понадобился Генри?

К мистеру Синклеру я всегда относилась с глубочайшим уважением, считая его другом и наставником: все, что он говорил мне до этого, указывало на его доброжелательность. Теперь у меня возникло ощущение, будто он что-то заподозрил, хотя, как мне казалось, оснований для этого не было.

— Я люблю Генри, — сказала я. — Уверена, что по обе стороны этой разделительной черты есть место любви и единению. — Эту мысль я хотела подчеркнуть особо, но мне не всегда удается быстро подобрать нужные слова, и я на минуту задумалась. — Не думаю, что сильная личность непременно должна противостоять судьбе в одиночку.

— Не спорю. Но согласитесь: человек обнажает свою истинную сущность лишь в одиночестве, причем в непростых обстоятельствах.

— А сейчас, по-вашему, обстоятельства простые? — с легкой иронией спросила я, и он ответил, что обстоятельства достаточно сложные.

Я в смущении потупилась, а подняв голову, с удивлением обнаружила, что Ханна смотрит на меня упор. Меня бросило в жар, потом в холод, и я почти забыла о мистере Синклере, который тоже на меня смотрел — по-видимому, не без доброжелательности, — но взгляд Ханны меня не на шутку встревожил, и я забормотала, что намного уступаю мистеру Синклеру в красноречии, но очень ценю, когда он пытается придать моим мыслям стройность.

— Всем нам сейчас непросто, мистер Синклер, — сказала я. — Могу только надеяться, что моя истинная сущность, которая, несомненно, уже полностью обнажена, заслуживает вашего одобрения.

Правда, в тот день я меньше всего думала о том, чтобы снискать его одобрение.

Ханна весь вечер не отрывала от меня взгляда, а один раз произнесла «Грейс». Только это слово — мое имя — без какого бы то ни было сообщения, просто «Грейс».

Однако на пакетботе я вместе со всеми благодарила Бога и просила спасти Генри так же, как Он спас меня. Со временем мы набрались сил, и в последний вечер перед прибытием в Бостон Изабелла настояла на том, чтобы вместо обычной молитвы мы помянули священника и мистера Синклера, добровольно отдавших свои жизни во имя нашего спасения. В память о священнике все хором произнесли «Переход через Чермное море»: он разучил с нами эти строки — казалось, целую вечность назад, — чтобы мы продекламировали их в день спасения. Мне запомнилось: «От дуновения Твоего расступились воды, влага стала как стена, огустели пучины в сердце моря». По-моему, это сказание очень близко к тому, что мы пережили; хорошо, что Изабелла нам его напомнила. На пакетботе было еще десять пассажиров; они окружили нас плотным кольцом и, вероятно, приняли нашу декламацию за кровавый и фанатичный рассказ о том, как Бог спас Моисея и израильтян, утопив остальных. Но, на мой взгляд, в природе человека заложено ощущение собственной исключительности, и в этом мы ничем не отличались от израильтян.

Земля чудесным образом поднялась из воды; все пассажиры сгрудились у борта, а я помедлила, размышляя, будут ли меня встречать. Капитан пакетбота все время поддерживал связь с береговыми властями, и мы уже знали, кто выжил в кораблекрушении. Мать Мэри-Энн спасли за две недели до нас; имена Генри Винтера и Брайана Блейка в списках не значились. И все же я, вопреки здравому смыслу, надеялась, что Генри ждет меня на берегу.