Между небом и тобой - Лоррен Фуше

Едим, пьем, мы – все вместе, мы – одно целое. Ровно в полночь семейные пары целуются, а друзья просто обнимаются. Анн-Мари смотрит на меня. Надеюсь, там, куда попадают после, ты сейчас желаешь счастливого Нового года на небесах ее Жаку.

Сара – аэропорт Орли

Такси останавливается у терминала. Двадцатый раз перечитываю полученную утром от Федерико эсэм-эску: «Орли, терминал 3, с собой – паспорт, ручная кладь, на себе – красное белье. Обратно завтра утром. Не забудьте теплый свитер». Когда прочитала ее впервые, подумала, что меня разыгрывают. Во второй раз она показалась мне странной. На третий дико заинтриговала. После четвертого я позвонила друзьям и отказалась от встречи Нового года с ними, надела белье цвета амаранта и уложила дорожную сумку.

Сегодня свитер на его плечах оказался васильковым. Он забрал у меня сумку.

– Билеты я распечатал.

– Куда мы летим?

– Сюрприз.

– Вы играете в «Свидание неизвестно где»?

– Не понял.

– Это такая телепрограмма, в которой какую-нибудь знаменитость везут неизвестно куда встретиться неизвестно с кем.

– Я вас везу встретить Новый год в культовом месте.

Работа вынуждает меня много путешествовать. Я не раз побывала на международных кинофестивалях в Венеции, в Каннах, в Довиле, в Берлине, Торонто, на «Сандэнсе»^[116] в американском штате Юта… Куда-нибудь туда он меня везет, что ли?

– Нас будет много? Это будет классическая встреча Нового года с устрицами и фуа-гра? Или как у подростков – с едой из «Макдоналдса»? А может, как у хиппи – с этнической кухней?

– Увидите, – загадочно отвечает он.

Нас приветствует пилот, объявляет, что летим по маршруту Париж – Рим. Та-а-ак… Хлопнем пробкой от шампанского в Колизее? У фонтана Треви? Посреди руин исторического центра?

– Вы возвращаетесь в Париж завтра в семь утра, а я еду поездом в Венецию, у меня там после обеда совещание в университете.

– Первого января?

– Начинаешь всегда с самыми добрыми намерениями, потом все образуется само собой.

В салоне царит веселье, пассажиры готовятся к встрече Нового года, просят стюардессу принести белого вина.

– Надо смотреть в глаза друг другу, когда чокаешься, – напоминаю я, не добавляя: «иначе – семь лет без секса», как добавила бы ты, мама, но думаю именно об этом.

Такси катит через римскую ночь. Рассматриваю рекламу, елки, иллюминацию. Лампочки мигают. Здесь не так холодно, как в Париже.

Сочувственно спрашиваю водителя:

– Вам всю ночь работать?

– Нет, сегодня вы – мои последние пассажиры, поберегу машину.

Федерико объясняет: у итальянцев есть обычай в полночь выбрасывать из окон всякую рухлядь, во-первых, избавляясь от старья и освобождая место для новых покупок, а во-вторых, полагая, что наделают они в новогоднюю ночь побольше шума – тогда зло испугается, убежит и начнется новая прекрасная жизнь. Ну и из-за этого обычая ежегодно случаются беды, в частности – не со зла, конечно, но часто – бьют чужие машины. А еще есть люди, которые обжигаются или даже сгорают, балуясь с фейерверками…

– Понятно. А красное белье зачем?

– Такая традиция. В Новый год все женщины его надевают.

Водитель останавливается перед зданием, выкрашенным светлой охрой. От девяти букв над входом мое сердце бьется чаще. ЧИНЕЧИТТА!

Мы – перед студией, открытой в 1937 году, при Муссолини, мы перед целым киногородом, построенным затем, чтобы итальянские фильмы могли конкурировать с голливудскими. Все великие здесь работали – Висконти, Росселини, де Сика, Леоне, Бертолуччи, Скорсезе… Феллини снимал здесь, в павильоне под названием Teatro 5, двадцать лет. Студия закрыта, я уверена, что такси сейчас повезет нас дальше, но мы выходим. Из дверей появляется какой-то сложенный как гладиатор юный герой-любовник со связкой ключей.

– Меня зовут Рио, – говорит он. – Добро пожаловать!

– Это внук Серены, ассистентки Бертолуччи, – шепчет мне Федерико.

Продвигаемся вперед в кромешной тьме, хорошо, что Рио освещает путь фонариком. Вдруг из-под земли вырастает гигантская голова с белыми глазами. Узнаю декорацию из фильма «Казанова». И вот уже мы там, где все начиналось…

Ничего особенного, просто ангар с крышей из гофрированного железа. Над дверью черный круг с нарисованной по трафарету пятеркой в центре, на грязной стене – прописными буквами: ТЕATRO№ 5 – пятый, значит, павильон. Рио протягивает моему спутнику корзину, из которой торчит горлышко бутылки, находит в связке нужный ключ, отпирает дверь, войдя, включает свет.

Сейчас легендарная студия маэстро — пустая раковина, огромный выстуженный сарай. Под ногами голый пол, под потолком шеренги прожекторов. Эти стены видели, как рождается чудо, волшебство, магия, как любят и умирают актеры, как падает снег, плывет корабль, едут по рельсам поезда, катаются на роликах монахи, стекают водопадами струи фонтана Треви… Порожденные снами одного-единственного человека, чтобы, попав потом на экран, взволновать наши души, стройными рядами – каждый со своими чувствами и эмоциями – проходят фильмы: «Маменькины сынки», «Сладкая жизнь», «Восемь с половиной», «Сатирикон», «Клоуны», «Рим», «Амаркорд», «Казанова», «Репетиция оркестра», «Город женщин», «И корабль плывет…», «Джинджер и Фред», «Интервью».

Иду вперед, сжимая в руке палку и почтительно озираясь. Задыхаюсь. Впрочем, это легко понять: вокруг меня суетятся загримированные призраки. Вот Мастроянни, он в знак приветствия снимает шляпу, вот Анита Экберг гладит котенка, вот рвет на себе цепь Энтони Куинн, а вот, взмахнув полой накидки, на мгновение прикрывает лицо Джульетта Мазина… Пустой ангар заполняет массовка, они маршируют во всех направлениях, нараспев повторяя числа. Когда маэстро умер, толпа не расходилась три дня – каждому хотелось поклониться гробу, с обеих сторон которого застыли карабинеры. Тогда пришли все: Мастроянни, Скола, люди из его массовок, неизвестные зрители, артисты, продюсеры, соседи по Римини, Риму и Фреджене^[117].

– Один, два, три, – говорит Федерико, расстилая на земле плед.

– Один, – отвечаю я.

Это самый безумный Новый год в моей жизни.