Между небом и тобой - Лоррен Фуше

– Не уберетесь – вызову полицию.

– У полиции и без того дел по горло. А ваши клиенты были когда-то детьми, они читали «Девочку со спичками» и плакали, когда бедняжка, замерзая на улице, представляла себе большую железную печку, в которой пылает огонь, а потом жареного гуся, начиненного черносливом и яблоками. Я – как цветочники в День святого Валентина, как кондитеры на Пасху. Я работаю. А вы мне мешаете.

Меня бесит эта кретинка, я уже закипаю и перехожу к угрозам:

– Либо вы сию минуту выметаетесь, либо я сама вас отсюда выкидываю.

Она поднимает голову, глаза удивленные. А ведь очень хорошенькая, несмотря на попугайскую раскраску.

– Только троньте – в суд подам.

С того дня, как объявился отец Сириана, я жду, что мне позвонят адвокаты его пациента. Целыми днями жду. Не сплю, не ем, шея вся в красных пятнах, в углу рта прыщ выскочил, нервная изжога просто уже истерзала. Ну, и эта капля переполнила чашу. Возвращаюсь в отель, вижу посреди вестибюля букет роз, выдергиваю, заливая пол, цветы из вазы и сую их обалдевшему портье:

– Поставьте еще куда-нибудь.

И вот я уже на улице с вазой в руках. Так распсиховалась, что не сообразила: Сириан-то, наверное, давно уже наблюдает за нашей перепалкой сквозь дымчатое стекло своего черного монстра. А он вылезает из машины и идет ко мне:

– Что у тебя тут делается?

– Хочу поспособствовать этой барышне перебраться вместе со своим великим искусством в другое место. Она заслуживает выставки в настоящей галерее. Мой паршивый тротуар ее недостоин.

Широким жестом выплескиваю воду из вазы на нарисованную мелками картину. Синева неба или моря растекается мутными ручейками. Белая птица вздрагивает и улетает. Девка будто окаменела, стоит, не шевелится. Но мне все еще мало – хватаю ее мелки и швыряю под колеса проходящего мимо автобуса, от раздавленных мелков асфальт становится радужным. Сириан спрашивает у девки:

– Вы в детстве читали про чайку по имени Джонатан Ливингстон, да? Это ведь он был? – И поворачивается ко мне: – С ума сошла, дорогая? Какая муха тебя укусила?

– Пусть она катится отсюда!

Девка выходит из ступора и начинает кривляться:

– Убирайся отсюда, несчастная идиотка, так? Выметайся, шваль, отброс общества, да? Я, президент улицы Монж, приказываю освободить мою улицу!

Меня захлестывает ярость. Сколько пришлось проглотить обид, пока стала тем, кто я сейчас! Я пахала сутками, я трахалась с кем попало, я соблюдала жуткие диеты, я порвала с семьей, я забыла о своих детских мечтах… Я изображала из себя парижанку, хотя выросла в деревне. Мои родители с трудом сводили концы с концами, и у них не было времени меня любить. Мой отец надеялся, что родится мальчик, он все детство обращался ко мне «сикуха-никчемуха». Теперь у меня хватает средств, чтобы останавливаться в шикарных отелях, в которые им никогда не проникнуть, но мне не с кем позавтракать в уютном мольтоновом халате, сняв его с вешалки в роскошной ванной одного из таких отелей. Сириан уезжает в отпуск со своим семейством…

Подскакиваю к девке – она-то, в силу своего возраста, конечно, не сердечница – и ору:

– Хватит! Пошла отсюда!

– Что с тобой? – вмешивается Сириан. – Но вам действительно лучше уйти, мадемуазель. Примите, пожалуйста, мои извинения…

От его старомодной вежливости у меня окончательно ум за разум заходит, и я несу уже нечто невообразимое:

– И чтобы я вас не видела здесь, когда вернусь, а то сами полетите под автобус, уж я постараюсь.

Сириан тащит меня к машине.

– Жаль мне вас, месье, если это ваша супруга, – говорит ему вслед эта мерзавка. – Надеюсь, у вас хотя бы детей нет, худо бы им пришлось.

Я вырываюсь, вне себя от бешенства, но Сириан заталкивает меня в «кайен» и захлопывает дверцу, чтобы я не успела ответить.

Сириан – дорога из Парижа в Леваллуа

Веду машину, до боли сжав челюсти, сижу рядом с этой чувственной женщиной, в которой всегда так ценил ясность и безмятежность и которая при мне несколько минут назад обратилась в фурию. Если бы я не вмешался, началась бы драка. Последние слова молоденькой художницы вертятся в голове. Дэни мне не жена, и мне с этим повезло. У нас не будет детей, и это просто счастье. Наконец-то я увидел ее истинное лицо. Чайка Ричарда Баха подействовала на меня как электрошок. Я не верю в случайности, Диастола, дорогая. Твоим подарком на день рождения, когда мне исполнилось десять, стала «История о чайке по имени Джонатан Ливингстон». Я ее обожал, эту книгу. Я так любил историю не похожей на других птицы, которую страсть к полету подтолкнула к поискам духовного самосовершенствования. Я был так же свободен, как Джонатан. А потом рухнул на землю, растеряв перья и иллюзии…

Я хотел подарить «Чайку» Помм на день рождения. Книжка до сих пор лежит в ящике моего письменного стола. Только собрался попросить секретаршу, чтобы отправила ее бандеролью, позвонил Систоль и сказал, что ты умерла. Он плакал, хотя сам засунул тебя в дом престарелых, чтобы от тебя отделаться, как Дэни хотела отделаться от этой мазилки перед ее отелем.

Никакого желания ни ужинать с ней, ни спать. Я бы хотел снова стать мальчишкой, который мечтает выйти в море на паруснике и проследить, куда улетают птицы. Когда Саре исполнилось десять лет, ты ей подарила «Мое дерево Апельсина-лима» Хосе Мауро де Васконселоса. Каждому ты дарила книгу только для него, с каждым сообщничала по-особому. А Систоль никогда ничего не читал, у него не было времени, он чинил сердца пациентов, которые значили для него куда больше, чем собственные дети.

– Эта сопливка загадила мой тротуар, хорошо, что ты пришел мне на помощь, спасибо, – говорит Дэни.

Отвечаю, глаз не сводя с дороги:

– Не тебе угрожала опасность, а ей, ты же была вылитая фурия.

Она кладет руку мне на ляжку и хочет просунуть пальцы между ног.

– Убери, пожалуйста, руку, не то мы во что-нибудь врежемся.

– Зачем делать из мухи слона? Девчонка – с коммерческой точки зрения – была там ни к чему. Забудем.

Как можно с утра желать женщину, которая к вечеру становится тебе отвратительна?

– Реакция у тебя явно неадекватная.

– Она просто говнюшка, и картинку намалевала премерзкую.

– А по-моему прекрасная была картинка…

Думаю о барже в Леваллуа, где заказал на вечер столик. Думаю о парусной школе, в которую мы когда-то ходили с Сарой, – а теперь сестра считает меня никудышным отцом. Думаю о двух своих дочках, о том, что не умею с ними разговаривать, хотя они – лучшее, что мне удалось в жизни, и о Систоле, который предавал тебя, как я предаю Альбену…

– Надулся? – спрашивает Дэни.

– Что?

– Ты на меня сердишься?

Эта женщина завладела моими мыслями на целых два года. На работе я думал о ее сиськах, а лежа в постели рядом с Альбеной – о ее заднице. Дэни меня возбуждала и успокаивала, мне позарез нужно было ее легкое отношение к жизни, чтобы поминутно не взрываться. Ладно, Сириан, хватит. Мы приедем, поедим, выпьем, переспим и забудем об этой неприятной сцене…