Аргидава - Марианна Гончарова

– Предупреждаю, у женишка твоего сестричка есть. Куколка. Сахарок, а не девочка. Ножечки тоненькие. Глазки, как фары, сияют. Красивенькая, как раз на мой вкус. Токо тощая. Худ-д-дожница!.. И мальчик у ней. Бродят за ручку, дебилы. То в крепости, то у паромщика на речке. Женя его зовут, пацанчика этого. На пианине лабает в этой своей школе искусств. По вечерам к училке ходит на улицу Гоголя. Десять пальчиков у него, у этого прынца. Десять. – Бустилат растопырил свою пятерню, дергая пальцами. – По́няла? Так что давай тетрадку, не жмись!

– Да пошел ты!

Маша повернулась, потрепала собаку по вздыбившемуся загривку, чтобы успокоить, и они пошли из парка по направлению к дому. Вслед им раздался оглушительный вызывающий свист.

– Ты, с-с-сука! Ты че, еще не поняла, что ли? Да я тебя…

Бустилат обошел машину, придерживая дверцу, и решительно двинулся вперед, засовывая при этом руку в карман.

Луна вырвалась из легко придерживавшей ее за ошейник Машиной руки и в мгновение одолела расстояние между парковыми воротами и автомобилем. Она неслась на Бустилата, по-волчьи мощно, стремительно и ритмично набирая скорость, превратившись в стрелу, пущенную из лука. Ее светлые голубые, всегда ласковые глаза в черной оправе, загорелись хищным охотничьим огнем. Еще секунда – и она должна была вцепиться в его руку. В эту опасную чужую, вытянутую вперед руку, чужеродную и дурно пахнущую, в эту руку, угрожавшую ее верному другу, ее сестре, ее ребенку, ее жизни, ее «айлавю, Махе». Легко оттолкнувшись в прыжке, она сгруппировалась как тугая пружина и пихнула Бустилата в грудь, свалив его на землю. Раздался приглушенный хлопок. Луша горестно, почти по-человечьи вскрикнула и рухнула на траву.

– Лушка… – выдохнула Маша, потом не смогла вдохнуть и оглушительно заорала: – Лууушкаааааа!

Белая «семерка» с тонированными стеклами на максимальной скорости подъехала к воротам парка, на секунду остановилась так, что из-за нее растерянная, оглушенная бедой и ужасом Машка не видела Лушу.

Из машины вытянулась рука, кто-то крепко обхватил Машу и втащил ее на переднее сиденье. Машина рванула с места и тут же скрылась за поворотом.

Бустилат, матерясь и чертыхаясь, поднялся, посмотрел вслед белой «семерке», переступил через лежащую в траве собаку, сплюнул сквозь зубы, сел в джип и уехал.

– Три дня! Как можно ждать три дня? – рыдала Леночка, Машкина мама.

Олег мерил шагами квартиру, срывал трубку телефона, проверить, работает или нет. Потом опять ходил. Игнат, Ася и Сашка прибежали к ним в дом, как только узнали о похищении Маши. Кто-то из знакомых видел, что ее увезла какая-то машина.

– Они даже никого не прислали в парк! Они даже не оградили место. Они сказали… Они сказали, что начнут искать через три дня. Такая про… – Леночка не могла говорить, она вздрагивала, всхлипывала, раскачивалась всем телом. – Такая процедура. Им что, мало улик? А Луна?! Луна – не улика?! Они ска… Они сказали, чтобы… чтобы сидеть дома, а вдруг кто-то позвонит… Выкуп… по… потребует.

Ася плакала вместе с Леной, Игнат сидел, уставившись в пол, бледный, но собранный. Сашка водил желваками, водил ладонями по коленям, ерзал на стуле.

Когда эти трое вышли из Машкиного дома и остановились под Машиной сливой, Игнат зло и вопросительно вперился Сашке в лицо.

– Идем к нему. Ко всем чертям Аргидаву с ее секретами. Надо спасать Машу. Ася, беги к Мэхилю, кузнецу Мэхилю, что у Турецкого моста живет. Найди Макрину, девочку Макрину, его дочь, он ее еще Гобнэтой зовет. Забери у нее тетрадь. Объясни знаками – нарисуй, в конце концов, девочка глухая.

– Нет! Вернись! – крикнул Асе вслед Сашка и повернулся к Игнату. – Ее нельзя отпускать одну. Я не знаю, где сейчас Бустилат.

– Какой Бустилат?

– Да охранник дядькин. Вчера он получил от него какое-то задание. Но я не услышал какое. Идем с нами, Ася. Выставим дядьке тетрадь на продажу пока чисто теоретически. Будем торговаться.

– Что ты несешь?! Какое торговаться? – Игнат чуть не задохнулся от возмущения. – Да вы со своим ублюдком дядькой одним миром мазаны! К черту тетрадь эту!..

– Где девочка, Мэхиль? Что говорят твои птицы? – Елисеевна пришла к крестнице не одна. Вместе с ней приехали Леночка и Олег. Машкин отец не пошел внутрь, он то выбирался из машины, то садился назад, оглушительно хлопая дверью, то опять выходил, гремя дверью, и опирался, почти ложился на машину, то бродил вокруг и лупил кулаком в стену дома.

Мэхиль усадил Леночку спиной к окну и прозрачными своими медовыми прекрасными глазами уставился сквозь нее в окно на дерево, на дедовское колдовское дерево во дворе. Долго молчал. Сидел неподвижно. Облегченно вздохнул.

– Завтра… – произнес и затих. – Завтра придет твоя девочка. Вечером. Хорошая у тебя девочка. Иди домой и отдохни, поспи. Завтра придет. Целая и невредимая. Не бойся.

– Но… – умоляюще потянулась к Мэхилю Леночка.

Макрина кинулась к ней, обняла и стала гладить по щеке, приговаривая:

– Нет-нет-нет…

А когда Леночка вышла на порог, откуда-то с заднего двора, прочистив горлышко, откашлявшись, вдруг в первый раз в своей жизни прокукарекал юный петушок-подросток, застыдился сам своей смелости, что-то еще проквакал в конце своей песни и замолк. Мэхиль покивал и улыбнулся Чарне. Та повела бровью и нежно провела рукой по его плечу:

– Все будет хорошо, да?

Елисеевна проводила Лену к машине. Глядела им вслед и видела, что эти двое – смертельно усталые молодые еще люди, – уезжая, смотрели тоскливо перед собой, хотели верить, но, скорей всего, не верили.