Гуд бай, Арктика!.. - Марина Москвина

Вдали на каменистой гряде кто-то шевелился, медведь или олень. Все давай всматриваться туда невооруженным глазом, и я пожалела, что не захватила из дома свой монокуляр. Зато у Волкова на груди вольготно расположился морской бинокль многократного увеличения для обозревания окрестностей, с которым он не расставался ни днем, ни ночью. Андрей постоянно высматривал — нет ли на горизонте какого-нибудь арктического чуда вроде моржа, или кита, или редчайшей белоснежной чайки, к тому же он неустанно повторял, что у него скромная цель: чтобы никого из нас не съел медведь.

Первое время все это считали блажью, даже помехой в осуществлении разных сумасшедших идей, которые бурлили в наших головах. В свою очередь непредсказуемые творцы с горящими глазами казались Андрею странным и неуправляемым букетом.

Вот было бы идеально, думал он, если б они выстроились в линеечку — впереди вышагивает сам Волков с карабином «рутгер» на плече, калибра 7,9 мм, за ним — наша заполошная ватага, а замыкал бы шествие Саймон Боксол, добросердечный океанолог, вооруженный до зубов.

Куда там! Молодость — это крылья, юность — конь боевой, гласит непальская народная пословица. Пол aka DJ Спуки, лишь только ступал на земную твердь, кидался бежать сломя голову — видимо, в его задачу входило по-быстрому застолбить свои владения, ибо он вздумал основать независимое государство Арктика и стать его королем. Еще он решил собрать все музыкальные сочинения в мире, посвященные холоду, и «сморозить» их в одно целое — музыкальную композицию длиной в несколько суток.

Второй в группе риска была Даша Пархоменко, которая тоже бросалась бежать без оглядки, объясняя это тем, что не в состоянии ходить гурьбой, особенно строем. Не обращая внимания на призывные стоны Андрея, она взбегала на какой-нибудь живописный утес и картинно замирала, мечтательно глядя в океан.

Дебора Уорнер вынашивала идею поставить пьесу в полуразрушенном бараке на заброшенной стоянке скандинавских трапперов, куда Волков строго-настрого запретил вторгаться.

Синтия Хопкинс — сочинить песню и спеть ее на дрейфующей льдине.

Мэтт Кларк, художник в хулиганских кедах «Конверс» и в черном армейском свитере, имел серьезное намерение пронзить лазером разряженный воздух Арктики, чтобы понять ее душу.

А самый молодой участник экспедиции, художественный активист или, как он себя называл, «артивист» Кевин Баклэнд, племянник Дэвида, тот вообще имел планов громадье по всевозможным перформансам, хэппенингам и лэндартистским причудам, поэтому по часу тормозил около сухой клешни краба, выброшенного на берег буйка или оброненной глупышом серебристой кильки.

Все это заранее обрекало скромную цель Андрея на провал.

Мысленно возвращаясь на тот берег, укрытый ламинариями, занесенными из Саргассова моря, я вижу, что он был самым мягким, влажным, южным из всех нами пройденных земель архипелага. Ноги по щиколотку проваливались в лоскутное одеяло мхов на русле пропадавшей под зеленью воды. Сквозь клочья тумана солнце окрашивало языки мха оливковой, табачной, соломенной, салатной, бутылочной акварелью.

И водопад, и горная река, и путь — все это звало в глубь острова, мы шли, завороженные, вверх по ручью, пока нас не остановил тяжелый тусклый морок, проглотивший солнце. Воздух сгустился и потемнел. Андрей поправил карабин на плече и велел всем держаться кучно.

Казалось бы, твердая земля, какой бы ни была диковатой и странной, повсюду родная и своя, она соединяет человека с миром, где он обитает. Но это осыхающее русло некогда безбрежной реки, устланное черным шлаком и мореной, ведущее в глубокое ущелье, клубы тумана, плотного, как электромагнитное поле, они там что-то хранили и скрывали, какой-то скелет в шкафу, как выражаются англичане.

Когда в 2007 году сюда высадилась экспедиция «Саре Farewell», сказал Саймон, здесь царил исполинский ледник Алкебрин. Тысячи эонов он тянулся от гор к морю, охватывая собой побережье. И всего за последние три года превратился в красноватые куски льда, тонкий ледяной щит и ленивый ручеек.

Какофония крошечных импульсов, мгла, таящая невидимый остов Алкебрина, и бестелесный дух — вот все, что от него осталось.

Мы даже вздрогнули, когда из чрева тумана появился пепельный олень и, аккуратно ступая по камням, пересек сухое русло ледникового потока. За ним — другой, третий, дымчатые, мохноногие, дикие олени шли нам доверчиво навстречу, насельники полунощных земель, чем-то одновременно смахивающие и на изысканного лесного оленя, и на могучего лося. Рогами все-таки скорей на лося — у лосей они гладкие, белесые и более сучковатые.

Оленей становилось больше, больше — то ли они спускались с гор, то ли выходили из ущелья, пустынный остров ожил, и я сразу поняла, почему северный орнамент всегда несет в себе очертания оленя.

— А что изображать-то еще, — сказал Миша, — если никого больше нет? Олени да лапландцы в кухлянках — вот и весь узор.

Кося внимательным глазом, олени бродили, пощипывая мох, так близко, что было слышно, как у них похрустывают голеностопные суставы.

Кругом Студеное море, над ним высится промерзлый утесистый бугор, мох, камни, лед, снега, олени, и мы стоим, почти не дыша. Какими судьбами нас сюда забросило с Леней, словно первых груманланов, в поисках «неведомых землиц» и промыслов оследивших Нехоженый берег?

Тех, кто за сотни лет до Баренца поставил на холмистой ленте земли между водой и скалами крест, избу и амбар. Да не избушку-времянку, а, судя по остаткам фундаментов, возле которых нам Андрей не разрешил ни топтать мох, не тронуть ни щепки, ни кирпичика, ни косточки! — целые становища для зимовок.

Темные венцы срубов ставили для прочности на китовых позвонках. Строились-то капитально, с большой земли привозили кирпич, бревна, доски — деревьев нет на архипелаге, щели заделывали мхом, собирали плавник — плавной лес, его звали «ноевщина» или «адамовщина» — до того это стародавние деревья, принесенные течениями, обглоданные волнами, их тоже пускали на строительство и на растопку печей. Готовили гарпуны и копья, рогатины и ножи, ловушки, сети, крючки и ружейные кремни.

Археологи находили тут кости коров. Стало быть, везли скотину на палубах парусных лодий, прихватив на зиму сена, домашнюю утварь из глины, бересты, бронзы. Найдено в изобилии резное художество: шахматы, алфавит, деревянные календари, изображения оленя и орла, феникса, льва, головы лося, украшавшие нос и корму поморских кораблей.

Возле пристанищ временных — вечные дома, домовины. Кто-то здесь оставался навсегда, не все возвращались на материк. Позади хижин, покрытые лишайниками, выпирали из земли иссеченные ветром и солеными брызгами доски гробов, сбитых из корабельного дерева, в них, не до конца истлевшие, покоятся кости северных мореходцев.

Все стояли, как громом пораженные, особенно мы с Леней, Мишей и Дашей, представляя наших далеких свободолюбивых предков, не ведавших ни крепостного права, ни татаро-монгольского ига. Царские чиновники обращались к поморам по имени и отчеству. А решения «Поморского мира» не отваживался отменять даже Иван Грозный.