Гуд бай, Арктика!.. - Марина Москвина

— А что? Чистенько тут, — удовлетворенно сказал Леня. — Конечно, у нас во вьетнамской джонке было намного просторней. Но, как гласит норвежская пословица, в тесноте, да не в обиде.

Мы быстро затащили в каюту рюкзаки, пакеты, чемоданы с Луной, сузив жизненное пространство до такой степени, что не могли пошевелиться.

Нет, никогда нам не достичь сознания аргентинского гаучо, который ел с ножа, боясь, что однажды, воспользовавшись вилкой, захочет присовокупить к ней тарелку. А затем стол, стул, чтобы сидеть за столом, и наконец дом, где все это хранить.

Скорее, мы походили на некоего Конрада Грюнемберга из Констанца, который в свои Средние века, пустившись морем из Венеции ко Гробу Господню, не только запасся всем необходимым, дабы путешествовать с удобствами, ни в чем не испытывая нужды, но и составил для приятеля путевой бревиариум, чем-то неуловимо напоминающий тот, что нам из Лондона слала по электронной почте Нина:

«Купи кровать, — писал Грюнемберг, — четыре полотняных простыни, матрац, две наволочки, две подушки, набитые перьями, ковер и большой сундук. Запасись вином и питьевой водой и не забудь заготовить сухари двойной или тройной закалки. Они не портятся. Закажи в Венеции большую клетку с насестами: в ней ты будешь держать птицу. Затем купи свиные окорока, копченые языки да вяленых щук, если ты в пути на святую землю собираешься чревоугодничать и бражничать».

Далее он предупреждал друга о тонкостях корабельной жизни: «На корабле, — отмечал этот привередливый паломник, — кормят лишь дважды в день, ты не насытишься. Вместо хлеба там дают большей частью старые сухари, жесткие, как камень с личинками, пауками и красными червями. И вино там своеобразно на вкус. Не забудь полотенца для лица — на корабле они всегда липкие и теплые. Затем позаботься о добром благовонном средстве, ибо такой там стоит безмерно злой смрад, что невозможно его описать словами».

О смраде не было и речи на «Ноордерлихте», наоборот, Афка вечно проветривала каюты, аж зуб на зуб не попадал, и брызги летели аквамаринового цвета, но я все равно возжигала свои неразлучные тибетские палочки, согревая душу и, как потом выяснилось, устраивая на корабле невыносимую smell aggression. Люди с нами плыли воспитанные, и если мои благостные гималайские ароматы были кому-то, словно серпом по яйцам, никто мне даже не намекнул ни словом, ни взглядом. Единственное, я сама услышала, что Миша в коридоре жаловался Даше:

— Я ночью проснулся — духота, запах благовоний. Меня чуть не стошнило несколько раз.

Тут зазвонил судовой колокол. Нас приглашали на обед.

Конрад Грюнемберг не поверил бы глазам — стол ломился от яств: среди сыров и свежевыпеченного хлеба дымились супы из шпината с сухариками, салаты, жаркое, соусы и в довершение всего — десерт из суфле, мороженого и вишневых ягод с арбузом.

Завидев такое изобилие, Леня заметил подозрительно:

— Арбуз?! Как у них хорошо с припасами для поддержания жизни! Может, это только начало? Быстро съедим все и будем куковать!..

А Миша, по молодости лет с оптимизмом глядящий в будущее, высказал опасение, что при таком питании недели через две он не влезет в каюту и его соседу, поэту Нику Дрейку придется не на шутку обеспокоиться, как бы драматург Дурненков не задавил его во время качки, сломав шконку.

Ник и Миша были соединены Ниной по красоте и вдохновению — голубоглазый Миша и красавец Ник с загадочной улыбкой и ясным взглядом настоящего поэта.

Миша даже сказал по этому поводу:

— Смотрите нам свадьбу не сыграйте к концу путешествия!

Тут опять ударили в рынду — и мы собрались в кают-компании знакомиться с экипажем. Слово себе предоставил капитан и владелец судна голландец Тед Ван Броекхусен, человек большой природной силы в толстом норвежском свитере.

Зачарованный этой шхуной, ее вольными очертаниями, он пополам с товарищем купил ее в Германии за 180 тысяч голландских гульденов.

Это был кораблик, без малого сто лет мечтавший об океаническом плавании. Ну, что он хорошего видел в жизни? Еще до Первой мировой войны работал плавучим маяком на якоре в Балтийском море. Двигателя у него не было, зато высились три мачты с парусами. В сороковые среднюю мачту убрали, построили рубку и укоротили бушприт — тот, обледенев, весил около пяти тонн. Потом кораблик честно служил плавдомом для портовых рабочих, а в начале 90-х — прибрежным яхт-клубом, который бесславно закончил существование.

В плачевном состоянии, проржавевшую от носа до кормы, Тед отвел шхуну в Нидерланды и назвал ее «Aurora Borearelis» — «Северное сияние», по-голландски — «Noorderlicht».

Два с половиной года они восстанавливали ее из руин.

Не на час, не на неделю — на век.

Все проконопатили, просмолили, остов корабельный укрепили изнутри и снаружи, протянули снасти к мачтам и реям, к штевням и бортам. Стоячий такелаж, бегучий — ничего не забыли. В ноздри корабельные навернули новые цепи и якоря. Белыми полотняными парусами нарядили грот-мачту, и на бизань — косые паруса.

По бортам, по мачтам у рангоута — все ковано железом, и дверцы, и косяки, и оконца окованы медью. Корпус до ватерлинии густо покрасили брусничным цветом, у носа по корме золотыми литерами начертали: «Noorderlicht».

Поморский писатель Борис Шергин сказал бы:

— Кораблик — как сам собой из воды вынырнул. Кто посмотрит — глаз отвести не может.

Хотя старые поморы сердиты были на голландцев, когда заморские корабелы в шестнадцатом веке затмили русскую славу, и царь Петр «определился на них в ученье корабельному делу», а поморов побоку.

Но все-таки художество Теда они бы оценили.

Прянул «Ноордерлихт» со стапелей в большую воду. Качнулся в одну сторону, другую — и прямо встал на ровный киль. В свои сто лет он словно заново родился. Летом бороздит студеные воды Ледовитого океана, зимой отправляется на солнечные Канарские и Азорские острова или зимует в Арктике. Повсюду с ним его капитан Тед — личность весомая, картинная и представительная.

Легко вообразить его — устремившим взор на золотисто-жемчужное небо, уснувшую воду, скалистые острова, поющим за штурвалом богатырские песни.

Но нет, капитан оказался молчун. Не то что песен — иной раз полслова не проронит за целый день. Вступительная речь его состояла из двух положений.

Первое: кормчему должна быть послушна и подручна вся команда шхуны.

И второе: если возникнет конфликт или он умрет, то по всем вопросам обращаться к корабельному коку Соне.

Мощно и по-матросски забористо высказалась Афка:

— Запомните: все ваши вещи — дерьмо. Здесь есть одна ценная вещь — это ваша жизнь.

После чего помощница капитана Рейнске наглядно показала, как надо быстро облачиться в спасательный жилет и гидрокостюм, если кто-то выпадет за борт или шхуна пойдет ко дну.