Мужчина из моего прошлого - Инна Инфинити

Почти семь лет назад

Чем ближе к родам, тем мне хуже. Недолгий период, когда Игорь разрешил мне хотя бы сидеть, закончился. Теперь я снова только лежу. Максимум, что возможно, — это поднять изголовие кровати.

Я ненавижу свой организм. Он слабый и не может выносить ребенка. Полип в цервикальном канале разросся, но удалить его можно только с помощью операции, которая поставит под угрозу ребенка. Но в то же время угрозой для ребенка является и полип.

Игорь решил пойти ва-банк и не удалять мне полип. Перед этим даже консилиум врачей собрал. Просто операция — это почти гарантированная потеря ребенка. А так есть шанс дотянуть до родов.

Но если не дотянем… Мне даже страшно об этом думать.

Я беспомощна, я ничего не могу сделать для спасения своего сына. Нашего с Димой сына. Я потеряла Диму, если я еще и ребенка потеряю, то зачем мне вообще жить? Для чего и для кого?

Стараюсь концентрироваться на чем-то добром и положительном. Вспоминаю Диму. Наши свидания, поцелуи, признания, поездку в Питер. Закрываю глаза и представляю, что он рядом со мной. Здесь, в палате, держит меня за руку и говорит, что любит.

Дима признавался мне в любви чаще, чем я ему. Как я жалею, что не говорила ему об этом каждый день. Как я жалею, что не начала с ним встречаться сразу в первый день, когда он пришел в нашу школу. Как я жалею, что не сидела с ним за одной партой. Как я жалею, что иногда отказывалась идти на свидания, потому что надо было делать какие-то бестолковые уроки.

Если бы я знала, что Димы не станет, что нам отведено всего лишь несколько месяцев, я бы провела с ним каждую секунду, каждую милисекунду.

Мысли прерывает распахнувшаяся дверь палаты. Заходит… мама.

— Ты? — только и могу сказать, встрепенувшись.

Оглядывает меня, лежащую на больничной койке под белым покрывалом.

— Привет, — закрывает за собой дверь и проходит внутрь помещения.

На ее норковой шубе снег, под сапогами растекается уличная грязь. Мама ставит на стол пакет, снимает шубу. Я завороженно на нее гляжу, не веря своим глазам. Мама пришла впервые.

— Какими судьбами? — выдаю с обидой.

— Пришла тебя навестить, — достает из пакета апельсины, мандарины, ананас…

— Зачем?

— А нельзя? — поворачивает на меня голову, продолжая доставать из пакета гостинцы.

Она не успела появиться, а между нами уже искрит напряжение. Обида рвётся наружу, мне хочется наговорить ей все, что я думаю.

— Да уже как-то поздно.

— Почему поздно? — удивляется.

— Я тебя больше не жду.

Мама выпрямляется и медленно выдыхает. Видно, что ей тоже хочется многое мне сказать.

— Мне нужно было время, — произносит через долгую паузу.

— Время для чего?

— Для того, чтобы осознать и принять тот факт, что моя любимая дочь пустила свою жизнь под откос из-за одного отморозка.

— Еще хоть слово про Диму, и ты пойдёшь отсюда вон! — цежу сквозь зубы, пытаясь сдержать крик. — Ты и мизинца его не стоишь, мама.

Родительница поднимает руки вверх, показывая свою капитуляцию.

— Хорошо, давай не будем о нем. Если честно, нет ни малейшего желания его вспоминать. Что случилось, то случилось.

Мама подходит ко мне и опускается рядом на стул.

— Как ты? Как твоё самочувствие? — ее голос даже становится мягким и участливым. — Папа говорил, тебе опять хуже, не встаёшь.

У меня нет ни малейшего желания разговаривать с матерью, хотя я не видела ее несколько месяцев. Она накрывает своей холодной после улицы ладонью мою, и я тут же выдергиваю руку. Видно, что маме становится не по себе. Встреча не задалась с самого начала.