Любовь преходящая. Любовь абсолютная - Альфред Жарри

Вокруг фонаря фаланга мужчин цвета пожухлой флоры разворачивается с фланга как крылья бабочки-пяденицы. Корифей Вшибород[86]поет

ГИМН

Катись ты в пропасть, трон Силена[87]! Катись ты в пропасть, Бахуса[88]алтарь! Сгинь в пропасти и ты, жилище Диогена[89]! Мы, мастера кощунственные, выбросим туда, где жидко и черно, символику всей философии с античными богами. То жидкое и черное обильно, как если бы из жертвенного кубка, стекает по волшебным нашим пальцам: так удобряется земля. Лишь нам благодаря, пшеница вырастает и отживает в забытьи веков на фараоновых полях.

Искусством нашим несравненным[90]Поганое мы прославляем. Ведь мы несем священные сосуды, черпают из которых наши артистические длани. Итак, давайте по колено окунем себя, отождествляемых с Твореньем нашим. Потоки жидкого и черного по нашим поножам текут. Из пропасти, чертовской черной пасти, густеет, поднимаясь, пар. А сверху слезы льет на нас веселый свет; и нимб на наших небесах.

СЦЕНА I

УБЮ

Совершенная форма — сфера. Совершенное светило — Солнце. В Нас же нет ничего совершеннее головы, к солнцу всегда обращенной и к форме его стремящейся, хотя есть еще глаза-зерцала, светило отражающие и ему подобные.

Сфера — форма ангелов. Человеку дано быть лишь неполным ангелом. Более совершенное, чем цилиндр, менее совершенное, чем сфера, гиперфизическое тело исходит от Бочки. Мы — ей изоморфны, и Мы — прекрасны.

Ослепленный человек склоняется пред Нашей Красотой, каковая есть бессознательное отражение Нашей душевной Мудрости. В знак уважения всем надлежит у Наших ног кадить. А тут какие-то микробы, из глубоких ям, без имени, без звания, вдруг вздумали Наш Образ осквернить, замызгав символ черной жижей. Радея ревностно о Нашей августейшей форме, Мы отомстим мастеровым и не заплатим; на ремесло их впредь никто уже внимания не обратит. Поскольку силою своей Науки Мы их заменим на огромных Медных Змеев, Глотателей Поганого[91], которых сами же и сотворили.

И кои с дрожью и иканьем хриплым ныряют в узкие каверны, где умирает свет; а, выбираясь снова к свету, как рыбака рабы — бакланы, добычу исторгают из раскрытой пасти.

СЦЕНА III

ВШИБОРОД, Г-ЖА УБЮ

ВШИБОРОД: О, пойдем со мной туда, где на побеленных стенах ладони — чтобы духов отгонять — оставили коричневые пентаграммы; приди в то место, где свое искусство я практиковал; пади к тем плитам над могилой, в которой бедренными сжат костями череп; что обещает нам забвение, забвение и тишину; где пожирающая ржавчина по стенам поползла и замарала неразборчивые буквы!

Без ведома хозяина, столь благодушного Ахраса[92], сюда, в его старинный дом, чьи стены все еще хранят коричневые пентаграммы, любовь нас привела в надежде на приют. Тебе я предлагаю вместе с сердцем руку, в которую ты вложишь длань свою, а также все Фигнансы[93], что украла у супруга.