Любовь преходящая. Любовь абсолютная - Альфред Жарри

Единственное, что не кровь — это вино, потому что оно всегда красное… хотя, полагаю, что и его умудряются разбавлять. Как хочется выпить!

Он чихает.

Ну, вот! Простудился. Самое прискорбное — то, что мое чихание тут же вызовет падение звезд, в чем я, увы, уверен, но ни малейшего повода для гордости не нахожу. Над опасным горным ущельем достаточно всего лишь одного грубого окрика погонщика мулов, чтобы произошел обвал, который сметет целую деревню, расположенную на тысячу метров ниже. Маленькие обитатели земли, я весьма сожалею об этом чихании, но оно было занесено в книгу с первыми письменами еще до начала мирозданья. Ничего не могу поделать, и не испытывая к вам ни ненависти, ни — в еще меньшей степени — любви, я намерен наблюдать совершенно extra-dry[49]за вашим умиранием…

Он снова чихает.

Ляжем и вытянемся во всю длину. Звезды похожи на зеленые колючие плоды каштанов, их маленькие острые лучи вонзаются вам в глаза.

Я вéками буду моргать, и — естественней что может быть? — ресницами звезды давить.

Он засыпает.

Синие просторы.

Голые просторы.

Что за жирная луна, а сено пахнет хорошо!

ОНА (открывает дверь): А вот и я.

Слышно, как звонят колокола. Она стоит на пороге. Она голая. Вокруг ее худых бедер — пояс целомудрия, а треугольник ее лобка скрыт под серебряным треугольником с выступающими жемчужинами, которые испускают электрические лучи. Ее волосы — очень длинные, зеленые, поскольку из морских водорослей, и все еще липкие от рук утопших. Она слепа. На ее герметично закрытых, как и ее лоно, глазах сверкают золотые монокли, два золотых монокля вместо одного пенсне, совсем как автономно функционирующие глаза хамелеона. Ее рот сумрачно красен. Она выходит вперед, а за ней летят летучие мыши и совы с фосфоресцирующими лапами.

ОН (во сне): Дабы утолить жажду, мне потребуется яд гадюки, яд, который ангельские руки подлили в хиосское вино[50]с сильным привкусом ванили, настолько сильным, что простодушный даже не осознает до чего оно сладострастно.

ОНА: Я несу тебе молоко божественной кормилицы, о, юный прекрасный брюнет!

ОН: Ну уж нет! Знаем мы эти песни! «Поднимись ко мне, согрейся!» Довольно церемоний. На колени! На колени, ведьма! Перед тобой — не голь, а король, и тебе придется постараться, чтобы во мне меня разбудить…

ОНА: Я собираюсь тебя не будить, а за тобою бдеть. Я великая плакальщица.

ОН: Ты плачешь! Ты плачешь, пастушка[51]! Какое удачное кривляние! Ты могла бы открыть мне пораньше, причем не на миг… и дать мне какой-нибудь дождевик… или мою корону! Подаяние? Мзда? Никогда!

Хор Сов, как звон перьевых колокольчиков, в которых бьются лисьи хвосты.

ОН: Нет, я не боюсь этих почтенных тварей. Эдакий веер летучий, Чучело! Теперь заявлю уже я: уходи! Меня утомила твоя пышная лепота, звонкая красота! Хотя, с красотой тут… плача, не плача… Жалкая кляча!

ОНА (встает на колени):

Мертв король, и его участь,

Милая Лолитка,

Разделила я, не мучаясь:

И порвалась шерстяная нитка!

ОН (виновато): Ах, виночерпий грустный… мою песню похитил искусно… А смерть вовсе не вечная… Это… лишь… плагиат, краса ты моя, беспечная…

Хор Летучих мышей, читанный и не услышанный, как неуверенность очевидная в танце слепого фигуриста.

Синие просторы.

Голые просторы.

Что за жирная луна, а сено пахнет хорошо!