Арийский мессия - Марио Эскобар

– Сухомлинов уехал из Москвы?

– Да, Ваше Величество. Как вы и приказывали.

Великий князь не удержался и состроил недовольную мину. Если он и ненавидел кого-то из личного состава Генерального штаба, так это Сухомлинова: тот олицетворял для него старые, уже отжившие свое кадры русской армии.

– Очень хорошо, дорогой брат.[16]

Царица посмотрела краем глаза на своего мужа, и от того не ускользнуло появившееся на ее лице выражение недовольства. Он знал, что супруге не нравилось, когда во время ужина затевался разговор о политике, а особенно, когда царь начинал его с великим князем Николаем Николаевичем, которого в кругу царской семьи обычно называли Николашей. Она относилась к великому князю с некоторой долей ревности, потому что ее раздражали и огромная популярность князя, и надменность его адъютанта – князя Кочубея. А еще она знала, что великий князь украдкой следит за ней. Она ведь немка, в глазах Николаши даже царица – а значит, «матерь всея Руси», – была всего лишь потенциальной немецкой шпионкой.

– Дорогой Николаша, мне казалось, что ваша занятость помешает вам побыть сегодня вечером с нами, – проговорила царица, умышленно усиливая свой немецкий акцент и изображая на лице холодную улыбку, смягчающую пылающий в ее взгляде огонь.

– Ваше Величество, я не смог бы позволить себе не прийти хотя бы на один из устраиваемых вами замечательных вечеров. Мой брат-царь и его любимая супруга в моем сердце всегда на почетном месте. Когда бы вы меня ни пригласили, я всегда приду с удовольствием.

– Великий князь, ваша похвала для нас – честь вдвойне, – парировала царица, стремясь дистанцироваться от Николаши и обращаясь к нему как к одному из многочисленных представителей знати.

– Мы с Николашей говорили о Европе, – с таинственным видом произнес царь. – Там только пришло лето, да и здесь, у нас, остается много месяцев до начала холодов.

Князь Степан, стоя рядом с графиней Ростовой, лишь делал вид, что слушает ее болтовню: он пытался уловить суть разговора между царем и великим князем, однако их голоса то и дело заглушали позвякивание столовых приборов и гул голосов гостей за столами, говоривших одновременно на трех или четырех языках, то и дело переходя с русского на немецкий, французский или английский и обратно. Вмешательство царицы вынудило их прервать разговор. Степан посмотрел украдкой на выражения лиц Николая Николаевича и царя. Вдруг царь всея Руси поднялся из-за стола. Все присутствующие сразу же замолчали. Лакеи застыли на месте, голоса стихли, музыка оборвалась на полуноте. Все присутствующие слегка наклонили головы. Царь окинул неторопливым взглядом стол, ломившийся от блюд с яствами – фазанами в оперении, зажаренными целиком поросятами и множеством других кушаний. Серебряные столовые приборы поблескивали в свете огромной люстры. Царь вздернул подбородок: он всегда делал так, когда начинал произносить речь на публике.

– Дорогие друзья, братья и сестры, – сказал он негромко, почти шепотом. Трое или четверо из сидевших за столом пожилых людей достали слуховые рожки, чтобы лучше слышать своего любимого царя. – На безоблачную доселе Европу находят зловещие тучи. К ужасающей волне анархизма и коммунизма присоединяются австрийские амбиции. Мой брат Франц-Иосиф уже слишком стар, а его внучатый племянник Карл…

По залу пронесся шепот. Царь вяло поднял руку – и снова стало тихо. Меланхоличные глаза царя на несколько мгновений закрылись. Он терпеть не мог выступать с публичными речами и не выносил взглядов толпы, жаждущей услышать от него преисполненные мудростью слова, – не выносил этих взглядов потому, что чаще всего не знал, что же ему этим людям сказать. Его советник Константин Петрович Победоносцев много раз повторял ему, что он, Николай, – избранник Божий, призванный править святой Русью, однако это его не очень-то подбадривало. Сергей Александрович Романов, его любимый дядя, смог бы подсказать ему, как следует действовать в условиях постоянных происков со стороны Германии и Австрии, однако теперь он, Николай, остался один. Его единственным утешением были его любимая супруга и дети.

– Дадим отпор во имя Господа милосердного и спасем мир от германской заразы. Да здравствует Россия! – провозгласил царь, поднимая бокал.

Его последнюю фразу подхватило с полсотни голосов. Присутствующие как по команде приподняли бокалы и стали чокаться. Зал наполнился звоном бокалов – звоном, чем-то напоминавшим грохот бесчисленных тамтамов, предвещающих войну.