Нулевое досье - Уильям Гибсон

Холлис изо всех сил пыталась отбросить навязчивую тревогу после разговора с Хайди. Она надела чулки, платье, туфли, накрасилась. Ванная здесь была тесная, меньше уэллсовского душа в «Кабинете».

С самого начала она мудро внушала себе: лучше не тревожиться о Гаррете, иначе не остановишься. Опасность – его призвание. Ему не капала денежка от былой музыкальной славы, зато у него был старик, похожий на фотографии Сэмюэла Беккета в старости, с таким же яростно-пристальным взглядом, возможно, сумасшедший. Старик, который прежде был кем-то (кем – не говорилось) в американской разведке, выступал продюсером и режиссером череды тайных перформансов Гаррета. Финансируемых, по смутным намекам, другими отставными разведчиками. Некой лигой старперов, объединенных неприязнью к действиям и склонностям правительства. После Ванкувера Холлис уже не видела старика, но во все время ее отношений с Гарретом он присутствовал фоном, как негромкое радио за стеной. Самый частый голос в постоянно меняющихся мобильных Гаррета.

Холлис догадывалась, что старик не одобряет их роман, однако при всем желании он не нашел бы себе другого Гаррета. Человека, для которого главная радость жизни – прыгать с небоскребов в нейлоновом костюме с перепонками между ног и по бокам: планировать летучей мышью между смертельными обрывами стекла и стали. Типаж абсолютно не в духе Холлис, как заметила однажды Хайди. Спортсмены, военные – их она обходила стороной. Все ее прежние бойфренды были из арт-тусовки, самого разного сорта, в том числе, к несчастью, гибридного: арт-бизнесмены с натурами требовательными, как у собак дизайнерских кроссбредных пород. И она на горьком опыте научилась худо-бедно их понимать. А тут безумный бейсджампер из Бристоля, который носил простые свитера и водолазки, ничего не желая этим сказать, и читал наизусть не самые известные стихотворения Дилана Томаса. «Потому что петь не умею», – объяснял он. И все это время он рисовал граффити на тайных механизмах истории. Человек, которого – косвенно признала она сейчас, в бронзовой телефонной будке лифта, – она по-настоящему любила. И быстро упрятала эту мысль, как только лифт остановился на первом этаже.

Хотелось верить, что хаундсовская куртка поверх платья в темноте сойдет за что-то вроде болеро. Долго ли еще она сможет позволять себе такое смешение стилей и не выглядеть нищенкой? Вопрос для Бигенда с его тревогой о стареющих представителях богемы.

Молодой человек за стойкой регистрации читал книгу. Холлис кивнула ему, подняла воротник куртки и вышла наружу, оставив за собой легкий шлейф индиго.

Воздух на улице был промыт дождем, мостовые блестели. Холлис взглянула на айфон. Без десяти восемь. «Лез Эдитёр» и впрямь было видно сразу от гостиницы, не на этой улице, а на соседней, идущей под углом. Холлис прошла вправо, мимо навороченной аптеки, и, чтобы не прийти слишком рано, снова свернула вправо. На узенькой улочке за отелем располагались магазин английских букинистических книг, коктейль-бар, солидного вида ресторан суши, переплетная мастерская и салон оборудования для китайской рефлексотерапии: садистского вида массажеры, руководства, макеты частей тела, размеченные акупунктурными меридианами и точками. В том числе огромное фаянсовое ухо, как в кабинетовском номере Хайди. Не зря Холлис подумала тогда, что где-то уже такое видела.

Она вернулась к переплетной мастерской, где витрина была поменьше. Интересно, кто отдает старые книги в дорогостоящий ручной переплет, заказывает индивидуальный пошив одежды для древних мыслей? Бигенд мог бы, наверное, хотя, если у него и есть библиофильские наклонности, при Холлис он их не проявлял. Она вообще не видела в его окружении ни одной книги. Бигенд – человек экранов, больших голых столов, пустых полок. Насколько знала Холлис, у него не было картин. Возможно, он в какой-то мере рассматривал их как конкурентов, шум для его сигнала.