Голем из будущего - Александр Баренберг

Наутро, вдоволь выспавшись, встал поздно. Плотно позавтракал и оделся в доставленную наконец портным одежду. Он оказался действительно мастером! Вся одежда сидела на мне как влитая, даже трусы! Разодетый по местной моде, я в сопровождении Цадока и «других официальных лиц» из руководства еврейской общины двинулся к площади.

Там уже собралась куча народу. О предстоящем событии были подробно информированы широкие слои городского населения, поэтому недостатка в зрителях не ощущалось. Нас встретили свистом и оскорбительными возгласами, но пока без излишеств. Все-таки Божий суд воспринимался тут людьми на полном серьезе, и минимальное уважение к его участнику присутствовало. Поединок должен был происходить на помосте перед ратушей, откуда обычно глашатаи объявляли народу решения городского начальства. Оно там все уже и торчало во главе с роскошно одетым городским главой. Рядом со своей свитой стоял епископ, бросавший на нас злобные взгляды. С другой стороны помоста были приготовлены места для герцога и его людей, которые пока еще не появились. Пришлось подождать минут двадцать. Время вынужденного ожидания я скрашивал тем, что подмигивал стоящему напротив епископу, чем приводил того в тихое бешенство.

Наконец затрубили трубы и на площадь величественно въехала кавалькада разукрашенных кто во что горазд всадников. А горазды те были знатно, стая южноамериканских попугаев рядом с ними смотрелась бы бледновато. В глазах зарябило от всевозможных расцветок, а я понял наконец, что не поделили Цадок с ткачами — бабок на эти одежи у герцогского двора должно было уходить немерено!

Восхождение герцога на помост, торжественная речь и прочее пролетели мимо моего сознания — с детства ненавижу церемонии! Очнулся, только когда снова затрубили трубы и на помост вышел рыцарь Генрих. Из одежды, что называется, один меч. Ну, почти. Тонюсенькая белая рубашечка с нашитым на нее огромным крестом, по-пижонски напяленная моим противником, за таковую на прохладном ноябрьском ветерке считаться не могла. Фанатик, одним словом! Не обращая внимания на меня, он проследовал прямиком к епископу, бухнулся на колени и испросил благословения. И только по получении оного вернулся в центр помоста и впился в меня ненавидящим взглядом.

Опять что-то залопотал разодетый герольд, и наконец после, видимо, кодовой фразы «Пусть рассудит Господь» трубы возвестили начало боя. Подавив привычное предбоевое волнение, медленно пошел навстречу своей жертве. Именно так — как жертву — я воспринимал бедного Генриха и никаких сомнений не испытывал. Сомнения в такой ситуации — верная гибель! Сократив дистанцию я, как учили когда-то на занятиях по рукопашке, мягко ушел в сторону. Мой противник не стал затягивать и с ходу сделал выпад мечом. Проверочный, я его легко парировал. Ступил вперед и тоже махнул секирой. Тот даже не стал отбивать — просто неуловимым движением ушел в бок. Умеет, блин! Нельзя затягивать: как только он поймет, что фехтовальщик из меня никакой, сразу же зарежет, как барана! Но я и не собирался устраивать здесь длительное цирковое представление. Отшатнулся в сторону, якобы случайно открывая для атаки левый бок. Противник, на что я и рассчитывал, тут же нанес туда сильный рубящий удар, который я резко парировал уже снятым с «предохранителя» оружием. Глухой звон столкнувшейся стали, небольшая, вряд ли заметная со стороны голубоватая искра и слабый вскрик рыцаря, недоуменно уставившегося на свой вдруг оказавшийся на помосте меч.

Вообще-то, убивать в судебном поединке необязательно, достаточно, если противник признает свое поражение. Но Генрих может потом рассказать о странном ударе в руку, возникнут подозрения… Поэтому он был приговорен. Может быть, жизнь в Средневековье на меня так повлияла, не знаю, но колебаний не было — он-то бы меня убил без всяких колебаний, и я это прекрасно понимал. Поэтому без промедления всадил ему в ничем не прикрытое горло острое навершие своей секиры. Узкий наконечник почти без сопротивления пробил шею насквозь и вышел с той стороны. Только позвонки хрустнули.

Да, это не по-рыцарски. Но и я ни разу не рыцарь! Сами загнали меня в ловушку — получите! Поэтому, без всякого раскаяния взглянув в стекленеющие глаза хрипящего в агонии врага, выдернул секиру. Обливаясь выплеснувшейся из раны кровью, тот мягко осел наземь. Вот и все!

В наступившей гробовой тишине я повернулся к герцогу, низко поклонился. Потом повернулся к епископу и показал тому средний палец. Не знаю, известен ли здесь этот жест, но он явно все понял правильно. Ну и прекрасно, все равно ничего сделать он уже не способен. Божий суд на глазах сотен горожан — более сильного доказательства моей правоты здесь быть не может. Молча повернувшись, я махнул Цадоку и стал спускаться с помоста…