Подмастерье. Порученец - Гордон Хафтон

Он забрал у меня листок и сунул его в папку с карманами, распухшую от подобных посланий. Я ухватился за возможность задать вопрос, уже навещавший меня прежде.

Зачем вы играете в шахматы с живыми?

— Это страсть, — сказал он, буйно взмахнув руками. — Не могу удержаться перед вызовом… Как танец — и страсть, и слабость. — Он кратко улыбнулся при мысли об этих двух увлечениях, затем вновь посерьезнел. — Ну и традиция к тому же. Если мои противники побеждают, награда им — продолжать жить. Если проигрывают — а именно это всегда и происходит — они умирают… Я сейчас играю партий двести. Тут у меня женщина, примерно тридцати лет, и у нее недавно случился внезапный сердечный приступ. Насколько ей известно, она может выжить, а может — и нет, вот я и кинул перчатку, а она подняла. Вообще-то, — добавил он горестно, — она бы в любом случае выздоровела.

Я сочувственно улыбнулся.

— Вы играете в шахматы? — спросил он.

— Когда-то играл, — ответил я лаконично — и добавил бы, что играл неплохо, но ум у меня отвлекся на какую-то мысль, которую я не смог уловить, и мой трупный инстинкт самосохранения заставил меня принизить свои способности: — Правила знал, но никогда толком не вдавался в подробности… Как почти во всем, чем занимался, я предпочитал наблюдать.

Типичный живец.

Живец, кстати сказать, — понятие, каким покойники и неупокоенные именуют живых. В целом живцы теплокровны, подвижны, порывисты и любопытны. У них яркая мягкая кожа. Они едят и испражняются.

Трупцы — долготерпеливая тьма мертвецов, ожидающих Армагеддона, — совершенно другой биологический вид, к нему до недавнего времени относился и я сам. Они хладнокровны, ленивы, неуклюжи в обществе и безразличны почти ко всему, кроме собственной безопасности. Кожа у них, даже если сохранна, восковая на ощупь и бледная. Их едят и ими испражняются другие существа.

Неупокоенные — ходячие мертвецы — болтаются в пропасти между первыми и вторыми. Кровь у нас холодна, течет медленно; мы способны стоять, но проще нам валиться; мы алчем жизни и чувств, не понимая толком ни того, ни другого; мы желаем задавать вопросы, но редко находим подходящие обстоятельства и слова. Кожа у нас пепельная и неподатливая, но это легко скрыть. Ходячие едят и испражняются, но рацион обычно сводится к живой плоти.

Из-за этого случается кавардак с пищеварением.

* * *

Мы со Смертью прошли по коридору к комнате, где завтракают, — за последней дверью справа. Когда мы пришли, Глад и Мор уже уселись за овальным столом и читали утренние газеты. На Гладе была черная шелковая пижама с привычным символом весов на кармане, а Мор облачился в белый лоскутный халат. Оба опустили газеты, и мы, войдя, обменялись краткими улыбками.

— Садитесь на место Раздора, — предложил Смерть, указывая на стул между собой и Мором. — Он до завтра не вернется.

Всего было пять мест, три не занято. Я молча сел и поглядел через стол на Глада. Голова его скрывалась за «Блюстителем»^[11]. На глаза мне попался мелкий заголовок: «Вспышка осквернений могил — знак “падения нравственных устоев”». Мор, судя по всему, обнаружил похожую статью. Он читал «Солнце»^[12], где заголовок статьи на целую полосу, обращенную к нам, гласил: «Они сперли моего жмурика! — заявляет викарий-транссексуал». Смерть либо не заметил, либо ему было плевать, что он попал в новости, — он лишь хлопнул в ладоши и бодро пожелал всем доброго утра. Никто не отозвался, и его задор увял так же быстро, как и расцвел.

Завтрак уже подали. Мне предложили плошку хлопьев, стакан апельсинового сока и банан. Глад, судя по всему, ел ассорти плесневелых сыров и гнилое яблоко. Смерть завтракал из металлической колоколообразной клетки с тремя живыми мышами. Тарелка Глада пустовала.

— Вы разве не голодны? — спросил я его.

— Всегда голоден, — ответил он.

Я оглядел стол со смутным беспокойством. Салфетки были черные, на них махали руками белые скелетики. Кромки столового фарфора украшал орнамент из миниатюрных гробов. У столовых приборов были костяные ручки.

До меня донесся писк, и я увидел, что Смерть открыл клетку. Выхватил одну мышь из заточения, стремительно свернул ей шею и, слегка причмокнув, сунул все тельце в рот. Энергично и довольно долго пожевав, он выплюнул крошечный мышиный череп и проглотил остальное. Оставшиеся две мыши взбудораженно заметались по клетке. Я отодвинул от себя плошку.

— Желаете кусочек? — осведомился Мор. Я повернулся и увидел, что он предлагает мне кусок бри, который три месяца выдерживали в теплой влажной комнате.

Не успел я ответить, как вмешался Смерть:

— Оставь его в покое.

— Чего ж не дать ему попробовать? — возразил Мор.

— Потому что он здесь не для этого.

— Ты такой заботливый.

— А ты в каждой бочке затычка.

— Хватит ссориться, а? — влез Глад. — Вы мне аппетит портите.

На белых стенах столовой не было ничего, кроме четырех девизов в рамах под четырьмя картинами. Девизы звучали так: «Одну меру пшеницы за труды одного дня», «Он выехал как победитель и чтоб победить», «Была дана власть ему лишить землю мира»^[13] и (менее впечатляюще) «В ногу со временем». Три картины очевидно изображали Глад, Мор и Смерть, но в чрезмерно изысканных нарядах, с довольно жутким оружием и верхом на конях разных мастей. Смерть на его портрете сопровождал низкорослый коренастый обрюзгший тип верхом на угрюмом ослике — я мимолетно задумался, кто бы это мог быть, но спрашивать не хотелось. На последней картине красовался краснолицый исполин на фоне лютой битвы. Насколько я понял, это был Раздор.

— А вы голодны? — вернул мне мой же вопрос Глад. Все уже доели, а я к своему завтраку едва притронулся.

— Да, — сказал я.

Он вперился в меня, ожидая продолжения. Ничего не говоря, я уставился на него.

Из смежной кухни появился Дебош, облаченный в хлопковый некрашеный фартук и розовые резиновые перчатки «Календула»^[14]. Собрал тарелки, плошку и клетку (в ней теперь болтался одинокий мышиный череп) и удалился за распашные дверцы. После краткого грохота посуды вернулся.

— Ты все сложил в посудомойку? — спросил Смерть.

Дебош удалился в кухню с видом предельного неудовольствия. До нас донесся повторный грохот посуды и шипенье выдвижных ящиков, затем он явился вновь.