Призвание. О выборе, долге и нейрохирургии - Генри Марш

Я был плохим сыном. Я редко навещал отца после смерти матери, хотя и жил неподалеку. Меня раздражала его старческая забывчивость и огорчало, что он уже не тот человек, которого я всегда знал.

Брат и сестры заглядывали к нему гораздо чаще меня. Вообще родители не возлагали на меня особых надежд: они радовались каждому моему успеху и старались помочь мне любыми способами — и вместе с тем почти никогда не просили ничего взамен и почти никогда ни на что не жаловались. Я пользовался их любовью, хотя именно она стала одной из главных причин моего огромного самомнения, которое всю жизнь было одновременно и моей сильной чертой, и слабой.

Отец был выдающимся адвокатом, правда, он выбрал довольно необычный карьерный путь. Четырнадцать лет проработав преподавателем в Оксфордском университете, он покинул его, а затем сменил несколько международных правовых организаций, пока, наконец, не начал работать на британское правительство. Как один из первых членов Комиссии по правовым вопросам он участвовал в реформировании и модернизации британского законодательства. В молодости я не интересовался ни правом в целом, ни работой отца: все это казалось мне ужасно скучным. Только на закате собственной карьеры — главным образом благодаря поездкам за границу, где я многократно становился свидетелем чудовищной коррупции и злоупотребления властью, — я понял, насколько важную роль в жизни свободного общества играет правопорядок, принципы которого лежали в основе мировоззрения моего отца. К примеру, в демократических выборах нет большого смысла, если отсутствует независимая судебная система. Некролог отца в лондонском «Таймс» занял целую страницу, вызвав у меня и чувство сыновьей гордости, и приступ стыда. Моя карьера врача кажется мне сейчас незначительной в сравнении с его достижениями.

То, насколько серьезными вопросами занимался отец, а также его высокая нравственность и почти аскетическое мировоззрение совершенно расходились с его несерьезным отношением к самому себе. Вся семья следовала его примеру, но боюсь, что в наших глазах он был скорее шутом, чем авторитетом. На моей памяти лишь несколько раз он вышел из себя из-за нашего неуважительного к нему отношения. Ему нравилось рассказывать смешные истории о себе и о своих эксцентричных выходках — порой преднамеренных. Он часто говорил, что хочет написать мемуары, но дело не пошло дальше первой страницы, на которой он описал, как в 1917 году, когда ему было четыре года, дернул за спусковой шнур артиллерийского орудия в парке имени Виктории в Бате — эту возможность ему предоставили в знак благодарности его родителям от правительства за то, что те выкупили облигации, выпущенные для финансирования Первой мировой войны. Я не раз обещал отцу сесть с диктофоном и записать на пленку его воспоминания и многочисленные истории: жизнь у него сложилась необычно и в высшей степени интересно, к тому же он был чудесным рассказчиком, — но так никогда этого и не сделал, о чем глубоко сожалею. По мере угасания отцовского мозга его собственное прошлое, равно как и все, что он узнал о происхождении нашей семьи, корни которой следует искать в сельских районах Сомерсета и Дорсета, кануло в небытие и теперь навеки потеряно. Мне известны лишь отдельные фрагменты.