Шпион на миллиард долларов. История самой дерзкой операции американских спецслужб в Советском Союзе - Дэвид Хоффман

Олег тоже искал родителей, когда они не вернулись с дачи. Он тоже пошел к ним домой и тоже увидел опечатанную КГБ дверь{378}.

Следующая по графику встреча Толкачева с ЦРУ приходилась на 13 июня — на следующий день после того, как Наташа позвонила в институт с сообщением, что Адик болен.

В ее преддверии в резидентуре набросали оперативную записку. Она начиналась со слов “Дорогой друг”, далее шли лестные слова об информации, переданной Толкачевым в январе: “она была высоко оценена нашими экспертами по нацбезопасности”. Однако, информировала резидентура, фотографии тех “очень важных документов” не получились по причине “низкого уровня освещения”, видимо из-за “особенно пасмурной погоды” в зимние месяцы. Резидентура сообщала, что в штаб-квартире сейчас идет работа над новым, более светочувствительным фотоаппаратом, а пока Толкачеву выдадут еще пять камер Tropel, аналогичных прежним. Его призывали фотографировать исключительно в солнечные дни.

“Нас весьма интересуют те очень важные документы, которые вы засняли к последней встрече”, — говорилось в записке. В ней просили сделать эти снимки снова, “когда будете находиться в условиях абсолютной безопасности”{379}. Была упомянута возможность заново скопировать библиотечную карточку Толкачева, чтобы он мог заменить ею оригинал, “как мы поступили в 1980 году”{380}.

Посылка в этот раз вышла объемистой. В резидентуре все тщательно упаковали: оперативную записку; камеры; оригинальный документ на четырех страницах, который Толкачев передал в январе и который теперь возвращали назад; 20 французских чертежных перьев и 20 немецких; две книги по архитектуре; восемь коробок лекарства для зубов и инструкции к нему; восемь бутылей фторида; восемь тюбиков зубной пасты; дайджест западных газетных и журнальных статей объемом 250 страниц; 100 тысяч рублей в счет процентов по депозитному счету Толкачева{381}. Однако, объясняли в ЦРУ, они не готовы прислать уроки английского языка для сына, так как беспокоятся, что Толкачеву не удастся объяснить их происхождение. Поэтому кассет в посылке не было{382}.

Форточка была открыта 13 июня в нужный час. Это был сигнал о готовности Толкачева к встрече тем же вечером. Но наблюдение КГБ за сотрудником, которому предстояло провести встречу, было в эти дни таким плотным, что пришлось отправить другого человека. В резидентуре всегда был готов дублер, а то и два дублера для каждой встречи. В этот раз задание поручили Полу “Скипу” Стомбауху, оперативнику, который до ЦРУ работал в ФБР. Коллегам Стомбаух нравился, это был прямой и очень трудолюбивый человек. Русским языком он владел не блестяще, но сослуживцам запомнилось, с каким упорством он его учил. В Москве у него была гибридная роль: Стомбаух работал под прикрытием в политическом отделе посольства, но не был “глубоко законспирированным” агентом. У него был свой письменный стол в резидентуре, и в 1985 году, когда первоначальный интерес КГБ к нему увял, Стомбаух, как вспоминал его коллега, проводил за ним примерно половину рабочего дня{383}.

На той неделе шеф резидентуры улетел на Южный Кавказ. КГБ должны были предупредить об этой поездке, и шеф надеялся, что это отвлечет их от операций в Москве.

Вечером 13 июня Стомбаух проделал долгий путь, избавляясь от наблюдения. При нем были две большие хозяйственные сумки с ручками, одет он был в белую рубашку и спортивную куртку. Многие оперативники старались маскироваться, чтобы выглядеть в таких случаях похожими на русских — одевались неприметно и использовали очки с толстыми стеклами. Стомбаух этого делать не стал и видом скорее напоминал американского дипломата. Первую часть маршрута он проделал на автомобиле, за рулем которого была его жена, а дальше пошел пешком. Стомбаух добрался до места встречи под кодовым названием “Трубка” примерно за час до назначенного времени. “Трубка” находилась в одном из жилых районов на западе Москвы, рядом с кварталом пятиэтажек, километрах в семи от дома Толкачева — дальше, чем обычно. Встретиться предстояло у двух телефонных будок{384}.

Стомбаух прошел мимо места встречи, оглядел его предварительно и не обнаружил ничего необычного{385}. Тогда он сел на скамейку в сквере и стал ждать 9.40 вечера.

К месту встречи вела широкая пешеходная дорожка, обсаженная деревьями, со всех сторон сквер окружали жилые дома. На дорожке еще оставались лужи от недавних ливней. Стомбаух медленно двинулся к телефонам и увидел, что в одной из будок стоит молодая рыжеволосая женщина. Ему показалось странным, что она говорит так громко на этой тихой улочке, но сворачивать он не стал. Одну из сумок для Толкачева Стомбаух нес правой рукой под мышкой, другую взял в левую руку. Он прошел мимо женщины, потом развернулся на сто восемьдесят градусов и сделал несколько шагов назад, все время приглядываясь, не появится ли Толкачев. Он увидел, что в ста или двухстах метрах припаркована машина, похожая на толкачевскую.

И тут на Стомбауха напали три человека в штатском, выскочившие из кустов. Один резко заломил ему руки за спину, два других вырвали сумки. К ним поспешили еще пять человек — все сотрудники КГБ. Стомбауха поспешно затолкали в фургон, который отвез его на Лубянку, в главное управление КГБ.

В фургоне Стомбаух протестовал: он американский дипломат. Сотрудник КГБ велел ему замолчать — он не желает ничего слышать.

На Лубянке Стомбауха препроводили в камеру и обыскали. Сотрудники КГБ извлекли из его карманов диктофон, обычный пластиковый фотоаппарат Tropel, немного мелочи, шифрованные заметки о возможных местах для будущих тайников, которые он сделал перед встречей, план встречи, лекарство для Толкачева, лежавшее в правом кармане куртки, черный фломастер, два листка с картой Москвы. Они также забрали его часы, кошелек и ремень. После часа в камере Стомбауха отвели в комнату для допросов и велели сесть. Перед ним были разложены предметы, изъятые из его карманов, и две посылки для Толкачева, до сих пор не вскрытые.

Генерал-майор Рэм Красильников, руководитель контрразведки КГБ, начал допрос: “Вы задержаны за совершение шпионской акции. Назовите свое имя”.