Мадемуазель Шанель - К. У. Гортнер

Голливуд мне не понравился, он меня не устраивал, как, впрочем, и Америка, но поездка укрепила меня в давно уже выношенной мысли: противиться прогрессу — значит рисковать загубить свое дело.

* * *

А в Париже меня поджидали новые неприятные сюрпризы.

Первый и самый страшный — умерли обе мои собаки, Пита и Поппи. Жозеф доложил мне, что они терпеливо поджидали моего возвращения, но слабели буквально не по дням, а по часам, так и не дождались и скончались одна за другой в течение нескольких дней. Я очень плакала, так безутешно я не плакала со дня гибели Боя, словно еще раз переживала его смерть. Собак, которых подарил мне он, я кремировала и запечатала прах в белые коробочки, поставив их в шкафчик. Несколько дней я почти не могла выговорить ни слова, не показывала носу из дому. Вдруг позвонил Бендор и пригласил приехать в Лондон, и я говорила с ним, едва сдерживая рыдания. Он обещал купить мне у одного своего друга, занимающегося разведением собак, щенка дога от ближайшего помета. Предложение как раз в его духе: он полагал, что я могу просто заменить то, что утрачено, на что-нибудь новое, но он, по крайней мере, ни в чем не упрекал меня, не говорил, что мое поведение смешно и нелепо, как Мися, которая очень удивилась, что я плачу.

Следующий сюрприз оказался весьма болезненным. Уже упомянутая мною итальянка по фамилии Скьяпарелли достигла столь неожиданного и потрясающего успеха, что осмелилась открыть на Вандомской площади, совсем рядом с моим, свое ателье. Пребывая на грани разорения, она познакомилась с работами испанского художника-сюрреалиста Сальвадора Дали, и это вдохновило ее на создание свитеров с рисунком в нелепом стиле trompe l’oeil,[43]а также ядовито-розовых платьев из набивной ткани с узором из омаров, словно женщина не человек, а тарелка с едой.

Читая в номере «Vogue» за 1932 год репортаж о ее новой коллекции, я хохотала от души, хотя и скрепя сердце.

— Да, чтобы сделать из женщины пугало, лучше не придумаешь, — заявила я, с возмущением читая статью, где вовсю расхваливали принижающий достоинство женщины стиль Скьяпарелли, а обо мне лишь вскользь было сказано, что я совершила в Голливуде революцию, нарядив Ину Клер в белую шелковую пижаму. В статье редактора еженедельника «Нью-Йоркер» заявлялось: «Шанель хотела бы каждую даму превратить в настоящую леди, но Голливуд желал бы, чтобы каждая дама выглядела как леди вдвойне», восхваляя меня как модельера с принципами в безнравственном окружении. Тем не менее общий посыл оставался ясен.

Впечатления на них я не произвела.

Соли на рану подсыпало еще и то, что фильмы, для которых я работала, провалились. Парижские газеты, посвященные моде, со злорадным восторгом сообщали, что Шанель не может гарантировать высокой кассовости проката. В порыве ярости я приняла приглашение Бендора и помчалась к нему в Лондон. Да, я была права: моя работа для кино не подходит, но подтверждение догадки оказалось для меня горькой пилюлей. Я стала на миллион долларов богаче, но этот контракт обозначил в моей карьере первый крупный провал.

— В Голливуде разбираются в элегантности как свинья в апельсинах! — кричала я, вышагивая взад-вперед с полным бокалом в руке, а Бендор тем временем сидел в кресле и с любопытством меня разглядывал.

Брак его уже успел дать трещину, молодая жена нашла образ его жизни невыносимым и отказалась сопровождать мужа в бесконечных плаваниях на яхте по морям и океанам или в охотничьих забавах, поэтому он с таким нетерпением ждал моего приезда. Он бы и в постель меня затащил, если бы не видел, в каком я состоянии.

— Из-за этой проклятой депрессии мне пришлось урезать цены почти вполовину. А еще эти чертовы Вертхаймеры! — продолжала кричать я, тыча сигаретой в воздух. — Они обчистили меня до нитки! В одной Америке мои духи продаются миллионами флаконов, а они отказываются обсуждать с моим адвокатом пересмотр договора!

Наконец он заговорил, манерно растягивая слова:

— А чего ты ожидала, Коко? Это же евреи, они всех подряд обчищают до нитки. — Он встал, прошел к бару, снова наполнил мой бокал, и я залпом его выпила. — Тебе ни в коем случае нельзя было подписывать с ними никаких контрактов. Там, где евреи, всегда жди какого-нибудь подвоха.

Я молчала. Похоже, суждение о нем Миси оказалось довольно точным; тем не менее позиция его застала меня врасплох.

— Но они все-таки довели мои духи до прилавков универмагов, — наконец возразила я в припадке неожиданного раскаяния. — Духи «№ 5» продаются по всей Америке. Без их знакомств, контактов я бы никогда…

— К твоему успеху они не имеют никакого отношения, — перебил он. — Эти духи создала ты, а они присосались как пиявки и наживаются на этом. Это же евреи, они всегда так делают. Сами палец о палец не ударят, за них работают другие, а им просто надо найти самый несложный способ выкачать денежки, им не принадлежащие. Паразиты. Позволь мне порекомендовать тебя другому адвокату, он живет здесь, в Лондоне. Пусть посоветует, что делать. Главное, разорвать с ними контракт, пока не поздно.

Я молчала, так и не донеся бокала до рта. Я похолодела и сразу вспомнила о том чувстве, которое охватило меня еще тогда, на борту «Европы».

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты что, действительно ничего не видишь, что творится вокруг? Адольф Гитлер скоро станет канцлером Германии. А у него есть программа: он хочет разобраться с марксистской угрозой и с евреями, которые стоят за спиной марксистов. — Бендор вернулся к своему креслу и заваленному книгами столу. Он вытащил из стопки небольшой томик. — Вот его трактат «Майн кампф». Почитай, тебе будет полезно. Блестящая работа. Он пишет о еврейском заговоре, ведущем к захвату ими власти во всем мире, а Америка их к этому подстрекает. Все беды Германии — в Веймарской республике, евреях и социал-демократах, а также в этих проклятых марксистах. И он их всех уничтожит, если получится, конечно.

Раскрыв рот, я слушала его, пораженная ужасом.

— Но немцы совсем недавно чуть нас не уничтожили, — пролепетала я. — Ты что, защищаешь их, хочешь, чтобы они восстановили свой военный потенциал? После всего, что они натворили?

— Нам нужна сильная Европа, — твердо сказал он. — А Германия — часть Европы. С нами воевать Гитлер не собирается. Он хочет просто восстановить и перестроить страну, вернуть свободу тем, кто по праву ее заслуживает.

Я с трудом выдавила бледную улыбку, поставила на стол нетронутый бокал.

— Я ничего не понимаю в политике. Кто я такая? Всего лишь модельер. Но ты можешь кое-что для меня сделать, — начала я, вспоминая тревожные впечатления, полученные в Нью-Йорке. — Я хочу создать нечто исключительное, чего раньше никогда не было. Я задумала эксклюзивную презентацию единственных в своем роде моделей одежды, чтобы производители готового платья могли копировать их, только получив лицензию у меня. Можно устроить это прямо здесь, у тебя в доме, и пригласить всех наших знакомых. Эта Скьяпарелли у нас еще попляшет. Ей придется продавать свои дорогущие модели почти даром.