Мадемуазель Шанель - К. У. Гортнер

Все, кто был в это время в столовой, повернулись в креслах и озадаченно уставились куда-то вдаль, откуда донесся страшный шум, какая-то какофония криков, топот ног… Метрдотель бросился к нам и настоятельно рекомендовал не выходить на улицу.

— В чем дело? — громко спросила я. — Что случилось?

— Демонстрация, — ответил он. — Там огромная толпа, тысячи, они направляются к площади Согласия. Полиция предупредила, что покидать отель небезопасно. Мы закрываем все двери на ключ.

— Черт побери! — вскричала я.

Потом схватила Мисю за руку и потащила в мой номер на последнем этаже, откуда хорошо видна площадь. На сердце было тревожно. Над поднятыми крепко сжатыми кулаками витали клубы слезоточивого газа, а конные полицейские врезались в толпу орущих что-то молодых людей в беретах, с плакатами и транспарантами, а также с заостренными палками в руках.

— Кто это? — испуганно прошептала стоящая рядом Мися.

— Не знаю.

Сверху хорошо было видно, как столкновение переросло в яростную схватку: молодые люди бросались на полицейских, стаскивали их с лошади, другие с окровавленными лицами, кашляя от слезоточивого газа и спотыкаясь, спасались бегством.

— Пошли, — сказала я и оттащила Мисю от окна. — Подождем здесь. Надо позвонить в ателье, чтобы там приняли меры безопасности, надо убедиться, что им ничто не угрожает. И Поль, как только сможет, будет здесь, он расскажет, в чем там сыр-бор.

Я позвонила в ателье. Там уже распустили персонал по домам и позакрывали все двери, хотя моя управляющая Элен де Лёсс сообщила, что наши работницы утром на работу не явились.

— Отправились на демонстрацию против правительства. Толпа пошла к Палате депутатов и Елисейскому дворцу, требуя от всех отставки. Безработица и депрессия… — Она охнула, а я услышала в трубке приглушенный звук песнопений, доносящийся, видимо, с улицы. — Спаси нас Господи, мадемуазель, это похоже на большевистскую революцию. Они хотят все у нас разрушить!

— Поднимитесь в мою квартиру, — велела я ей, — заприте все двери и окна, закройте ставни и оставайтесь там, пока все не закончится. На улицу не выходите. Ждите меня, я приду, как только смогу.

Я хотела отправиться немедленно, но меня страшила сама мысль о насилии, о том, что наверняка разобьют вдребезги окна, появятся мародеры, и когда я повернулась к Мисе, она по моему лицу сразу прочитала все, что было у меня на душе.

— Не оставляй меня здесь одну! — простонала Мися. — Тебе нельзя выходить. Там же сброд!

— Не буду, — успокоила я ее.

Я налила в два стакана водки, Мися добавила себе уже привычные голубые капли. Предложила и мне, но я отказалась. Я уже почти отвыкла от них, да и Ириб терпеть не мог, если я принимала их вместо снотворного. Стиснув зубы, я сидела с Мисей на диване и курила сигарету за сигаретой. Она клевала носом, а за окном бушевала толпа, и это длилось несколько часов подряд.

Ириб явился уже в сумерки, весь мокрый от пота, несмотря на холод. Бунт был подавлен, но он оказался самым мощным в Париже после Парижской коммуны 1871 года. В газетах сообщали о более чем двух тысячах человек пострадавших и семнадцати убитых. «Наш обожаемый премьер-министр перед выборами тысяча девятьсот тридцать шестого года пытается найти компромисс», — презрительно заметил Ириб, и в следующем номере его журнала был опубликован призыв к низвержению республиканского правительства.

В Париже царил хаос. Моему магазину не причинили ущерба, но про другие сообщалось, что многие были разграблены и сожжены. Мне хотелось немедленно уехать в «Ла Паузу». Усугубляло мое недовольство решение Ириба отложить бракосочетание. Жена его сопротивлялась разводу как могла, у него были большие планы, националистическая пропаганда в «Le Témoin» вслед за беспорядками завоевала ему широкую аудиторию читателей. Ежемесячник иллюстрировался и публиковался под моим патронажем, и я с неудовольствием за этим наблюдала, но мне нужно было бороться со своими демонами, главным образом с Эльзой Скьяпарелли, чья последняя коллекция завоевала ей право появиться на обложке журнала «Vogue». Разъяренная, я позвонила издателю, требуя от него равного освещения и для моей последней коллекции, где я демонстрировала платья с косым кроем и украшенные вышивкой плащи.

— Я демонстрирую и предлагаю стиль, а не клоунские костюмы! — кричала я в трубку. — Вы же поощряете ее попытки отбросить нас на сто лет назад!

Реакция журнала оказалась неожиданной: они отказались публиковать обо мне материалы до тех пор, пока я не смирю свой нрав. В приступе досады и отчаяния я оставила Ириба в Париже и, взяв с собой Мисю, отправилась в «Ла Паузу», где к нам присоединился Лифарь и еще несколько друзей. И там, среди моих олив, с видом на морской берег внизу, я постаралась избавиться от недовольства собой, общей неудовлетворенности жизнью, от растущего страха стать никому не нужной, чего я боялась больше всего на свете.

Безрассудство и глупость мои достигли такой степени, что я запретила в доме газеты и разговоры о политике. Я не хотела видеть и знать, что, пока я пребываю в уединении, время неумолимо идет вперед.