Теория шести рукопожатий - Крэйг Браун

Барух-колледж, Лексингтон-авеню, 55, Нью-Йорк

14 сентября 2005 года

Проходит почти тридцать лет. Кристофер Хитченс живет в Америке. Знаменитый иконоборец, бунтарь, мастерски владеющий искусством брани, по выражению Оберона Во, он громогласно выступает за вторжение коалиционных сил в Ирак. По этим причинам политик-радикал Джордж Галлоуэй вызывает у него особое презрение.

Трудно сыскать кого-нибудь радикальнее Галлоуэя. Реликт прежней революционной эпохи, он был исключен из Лейбористской партии за подрыв ее репутации и теперь возглавляет собственную партию под названием «Уважение», или «Уважение (Партия Джорджа Галлоуэя)», как она зовется на избирательных бюллетенях. Как и Хитченс, он не скрывает своих убеждений.

У них много и других сходств: страсть к курению (к сигаретам у Хитченса, сигарам у Галлоуэя), лукавая театральность, врожденное красноречие, чистое удовольствие, которое получают они от собственной несгибаемости. Всего несколько лет назад Галлоуэй видел в Хитченсе товарища и хвалил его как «великого британского литератора» и «величайшего полемиста». Но их отношения испортились. Теперь Галлоуэй включает его в свой черный список проклятых. «Люди, которые вторглись и уничтожили Ирак и убили миллион иракцев своими санкциями и войной, будут гореть в аду, в геенне огненной, а их имена история навечно заклеймит как имена убийц и военных преступников», – говорит он^[175].

Они впервые встретились на ступенях вашингтонского здания Сената несколько месяцев назад, когда Галлоуэй готовился защищаться перед сенатской комиссией, обвинявшей его в том, что нажился на иракских продажах нефти.

Под жужжание телекамер Хитченс приблизился к нему и задал несколько вопросов о некоторых его утверждениях.

Галлоуэй: Это обрюзглый, насквозь пропитый бывший троцкистский хлыщ, слоняющийся по Вашингтону, словно какая-то побирушка.

Хитченс: Я только спросил… Мне просто стало интересно… Вы сказали, что контактировали с комитетом через письма, по электронной почте. Вы принесли с собой копии этих писем?

Галлоуэй: У кого-нибудь есть небессмысленные вопросы?

Хитченс: Или электронных писем?

Галлоуэй: Ты, пропитый, распухший…

Американский репортер: Вы будете отвечать на его вопрос? По сути его вопроса?

Галлоуэй: Я пришел выступать перед Сенатом.

Хитченс пошел за ним в здание, продолжая осыпать вопросами. Пожалуй, неудивительно, что «он облил меня новой порцией оскорблений».

Галлоуэй: У вас руки дрожат. Вам срочно надо опохмелиться.

Хитченс: А вы настоящий драчун, да?

Вскоре после этого Галлоуэй принимает предложение Хитченса провести публичные дебаты. Между тем обвинения Хитченса становятся все напористей. «Рассмотрите кадры с Галлоуэем государственного сирийского телевидения, и вы убедитесь, как неразумно и неосторожно со стороны столь мерзкого типа делать личные выпады, – пишет он в одной из своих многочисленных статей. – Жестокая природа, которая могла бы сотворить прекрасную задницу из его лица, испортила все тем, что взяла и снабдила эту вонючую дыру плохо чищенными клыками»^[176].