Путешествие по Сибири и Ледовитому морю - Фердинанд Врангель

Инструкцией Государственного Адмиралтейского департамента предписывалось мне: достигнув Шелагского мыса, разделить экспедицию на два отряда, из которых с одним следовать мне на север для отыскания предполагаемой земли, а другому описывать берег материка так далеко на восток, как обстоятельства позволят. Для исполнения того и другого требовалось до 50-ти нарт и 600 собак. Поездка должна была начаться не позже февраля месяца, и нам оставалось для покупки нарт и значительного количества корма собакам только около двух месяцев. По словам исправника и по обыкновенному ходу дел срок был весьма недостаточен, однако мы успели запастись всем нужным.

Ноября 30-го исправник отправился по делам службы на Анюй и Алазею собирать ясак с кочующих там тунгусов и юкагиров.

Между тем, готовясь к предстоящим поездкам, собирали мы у жителей нужные нам сведения о предметах, относящихся к цели экспедиции. Пребывание в Нижне-Колымске в 1767 году трех геодезистов – Лысьева, Пушкарева и Леонтьева – было более или менее у всех еще в свежей памяти; о сержанте Андрееве, бывшем здесь в 1762 году, весьма немногие помнили, сказывая, что он предпринимал отсюда одно путешествие на Индигирку и другое – к Медвежьим островам. О виденной им на севере земле, следах многочисленного оленного народа севернее Медвежьих островов и тому подобных вещах, упоминаемых в журнале Андреева, здесь никто не знал и от старожилов и отцов своих не слыхивал.

Совершенное неведение жителей об открытиях Андреева, помещенных даже на новейших картах, показалось нам тем страннее, что о походах Павлуцкого, бывших гораздо ранее (т. е. в 1731 году), еще многие подробности были им известны. Замечательное открытие Андреева могло ли быть забыто, когда помнили поездку его к Медвежьим островам? Признаюсь, все эти соображения не поселяли в нас большого доверия к открытиям сержанта Андреева.

В подобных занимательных для нас изысканиях, упражнениях на обсерватории и опытах над скоростью бега собак проходило время неприметно, а каждый день научал нас чему-нибудь новому. С особенным восхищением взирали мы на величественнейшее полярное явление, освещавшее продолжительную здесь ночь: то окрашивалось небо дугообразным тусклым светом, то двигались медленно и быстро огненные столпы, то зажигались пуки ярких лучей, достигавшие расходившимися вершинами до зенита, изображая светлые венцы вокруг полной луны. Мгновенные изменения, тысячи бестелесных фигур, появлявшихся как светлые тени на темно-голубом небе, при глубокой ненарушимой тишине ночи, придавали явлениям необыкновенную занимательность и таинственность, приковывавшие изумленного наблюдателя силой как будто сверхъестественной.

Предоставляя себе говорить о северных сияниях с большей подробностью, скажу здесь только одно, каким образом объясняют их здешние жители. Морскими ветрами разведенное волнение, говорят они, бьет сильно в ледяные горы; отразившиеся от них брызги, раздробляясь в воздухе, преломляют яркий цвет огромных льдин и представляются нам в виде светлых столпов, или сполохов. Такое темное понятие о северном сиянии можно уподобить несвязным рассказам о каком-нибудь происшествии, где сохранились одни названия действующих лиц, ибо весьма вероятно, что льды и воды имеют участие в произведении северного сияния.

Декабря 2-го, к всеобщему удивлению, прибыла вода, гонимая северо-западными и западными ветрами с моря в Колыму с такой силой, что принудила реку течь вверх, с быстротой, против которой не удержались сети, спущенные жителями в проруби для ловли рыбы; на льду сделались широкие трещины, и вода выступила из берегов. С морской водой прибыла в реку рыба, подкрепившая надежду нашу на изобилие осеннего промысла.

Декабря 31-го обрадовало нас совершенно неожиданное появление известного английского пешехода, капитана Кокрена, которого любопытство привело даже сюда^[138]. Ограниченные только собственным нашим обществом и совершенно отделенные от просвещенного мира, мы весьма обрадовались такому приятному приращению малого нашего круга. Мы встретили Новый год при порядочном морозе, 37° по Реомюру. Полуденное солнце, долженствовавшее появиться на горизонте еще 28-го декабря, скрывалось еще за снежными и ледяными горами, окружающими вдали низменные болота колымские; серый туман стлался над низким кустарником бедной тундры; небо покрывалось белизной. С 3-го на 4-го января мороз возвышался до 39°, а 5-го числа в продолжение 24-х часов термометр показывал 40° по Реомюру. Дыхание захватывало; лед в окнах растрескался. В избе моей беспрестанно пылал огонь, но невзирая на то в ней было так холодно, что я вынужден был сидеть в шубе и теплых сапогах, и когда писал, то чернила мои отогревались в горячей воде.

Действие горизонтальной рефракции произвело род фата-морганы: горы, лежащие к югу, казались нам в разных искаженных видах висящими на воздухе; дальнейшие горы представлялись с опрокинутыми вниз вершинами; река сузилась: противолежащий берег казался находившимся почти у наших изб.

Жестокие морозы препятствовали обыкновенной ловле подледной рыбы, производимой жителями сетью на устьях Колымы, и потому колымчане начали съезжаться в острог, более и более наполняющийся народом и собаками, дружный лай или вой которых по временам оглашал воздух.

Часто и много говорили нам о прежней здесь веселой жизни, когда рыбный промысел бывал изобильнее и сохатые (лоси) не чуждались берегов Колымы, прозванной сибиряками Золотым дном. Но время беспечных увеселений минуло и здесь; оно осталось единственно в воспоминаниях и песнях. Желая позабавить колымских жителей и дать гостю моему понятие о здешних увеселениях, пригласил я в Крещенье почетных особ на вечеринку, избрав для того один из просторнейших домов, принадлежавший здешнему казаку-скрипачу. Гостиная и вместе с тем зала для танцев, в семь аршин во все стороны, была великолепно освещена рыбьим жиром. Стены и лавки, после долгого времени вымытые, были покрыты кусками пестрой материи, а пол усыпан желтым песком.

Для дам были припасены чай, несколько кусков белого сахара и кедровые орехи; ужин состоял из пирогов, строганины, юколы и мороженого оленьего мозга. В 9 часов явились гости в лучших шубах и нарядах; дамы уселись на лавках и запели народные песни; молодые играли в разные игры и плясали тихо и чинно, как будто на заказ, под странные звуки, извлеченные тяжелыми руками нашего музыкального хозяина, старого промышленника, из треснувшей скрипки, натянутой струнами из крученого шелка и оленьих жил. В 10 часов все разошлись, весьма довольные проведенным вечером.

На следующий день поехали мы осмотреть оставшиеся от Биллингсовой экспедиции суда «Паллас» и «Ясашна», стоящие теперь в лесу, в двух верстах от острога, куда занесены они высокой водой. Члены судов нашли мы еще довольно свежими, хотя почти 50 лет подвержены они непостоянству погод. На возвратном пути осмотрели мы хранящиеся в магазине достопримечательности: мортиры, бомбы и разные орудия для прорубки льда, оставшиеся после лейтенанта Лаптева в 1739 году.