Изображение военных действий 1812 года - Михаил Барклай-де-Толли

Как простая демонстрация, это движение было соответственно; но как действительное наступление (а в этом-то виде и входило оно в соображение Багратиона и Толя) оно могло повлечь за собой величайшую опасность». Не вовлекаясь в дальнейшие суждения о повторенных движениях наших армий к Рудне, считаем необходимым сказать, что они положили начало разногласию между обоими главнокомандующими, с каждым днем более и более возраставшему и продолжавшемуся до самого того времени, когда оба они, вскоре после Бородинской битвы, почти в одно время сошли: Багратион – в могилу, Барклай де Толли – с поприща главнокомандующего.

Заключая из сосредоточения неприятельских сил под Смоленском, что истинной целью Наполеона было предупредить наши армии в окрестностях Дорогобужа, дабы овладеть путем в Москву, Барклай де Толли просил князя Багратиона отступить по направлению к Дорогобужу, оставив у Смоленска, на Московской дороге, впереди речки Колодни, авангард под начальством генерал-лейтенанта князя Горчакова, а сам, для прикрытия этого движения, расположил свою армию, за исключением корпуса Дохтурова, подле Смоленска, на правом берегу Днепра; Дохтурову же, усиленному дивизией Коновницына из 1-й, и дивизией Неверовского из 2-й армии, велено было занять Смоленск и его предместья.

В таком расположении наших войск Барклай принял на себя оборону Смоленска, а князь Багратион попечение о безопасности Московской дороги. Первая армия стала за Петербургским предместьем, тылом к Поречью, фронтом к Смоленску, имея этот город впереди себя, как бы предмостное укрепление.

Лучшими, из изданных по настоящее время, источниками для описания обороны Смоленска суть сочинения Бутурлина и Данилевского и «Воспоминания о 1812 годе» принца Евгения Вюртембергского. Мы предпочли следовать последним, как более сообразным с объемом излагаемого здесь жизнеописания. «Невыгоды позиции Дохтурова были очевидны с первого взгляда; – говорит его высочество. – Войска его, занимавшие предместья, на левом берегу Днепра, как бы исчезали посреди охватывавших их необозримых полчищ неприятеля.

Расположение русских войск определялось предместьями, за которыми находилась каменная городская стена, имевшая, в иных местах, до 16 футов толщины, что, в случае отступления, представляло чрезвычайные неудобства. В самом городе не успели сделать никаких распоряжений к размещению артиллерии, и только весьма малое число орудий было отряжено в занятые пехотой предместья.

Род покрытого пути перед городскими воротами также не был занят, и на это не было обращено должного внимания. Вообще, при расположении наших войск, угрожаемых с левого крыла и в главных сообщениях, нельзя было рассчитывать на продолжительное сопротивление. Это очень хорошо чувствовал и сам Барклай. В 8 часов утра (5 августа) на различных пунктах завязались отдельные сражения: русские держались впереди предместий; Наполеон, прежде решительного наступления, хотел, казалось, выведать их намерения.

Только в 2 часа пополудни тронулись его колонны. С левого его фланга Ней пошел на приступ так называемой цитадели (Королевский бастион), которой слабейшая, одним палисадом защищенная часть, по-видимому, была ему неизвестна. Одна из его дивизий была отброшена с уроном, но зато другие две прорвались через Краснинское предместье, до покрытого пути перед городской стеною. Правее, Даву, атаковавший тремя дивизиями Мстиславльское и Рославльское предместья, встретил сильное сопротивление в дивизий Капцевича, но одолел ее, по двухчасовом, кровопролитном бое.

Наконец, еще правее, Понятовский, с тремя дивизиями поляков, повел нападение на предместья Никольское и Раченское и принудил защищавшие их дивизии Коновницына и Неверовского отступить в город. Сильная батарея, поставленная Барклаем на левом берегу Днепра, против Раченки, остановила напор поляков, угрожавших даже овладеть нашими мостами на Днепре и чрез то отрезать от армии войска, оборонявшие Смоленск.

Было около 4-х часов пополудни, когда Дохтуров, уже несколько раз доносивший Барклаю о беспрестанном усилении нападающих, прислал сказать, что войска его, истощенные продолжительными усилиями, более уже не в состоянии сопротивляться и должны будут уступить неприятелю. В это время моя дивизия (4-я пехотная) стояла в колоннах, позади главнокомандующего, и я испросил у него позволение съездить в город, для разведывания о положении дел. Переехав мост, я очутился среди множества раненых, столпившихся тут до такой степени, что почти не было возможности пробраться сквозь них вперед.

Нельзя себе представить ужаснее зрелища: изможденные лица, простреленные члены и потоки крови покрывали все протяжение улиц между мостом и Малаховскими воротами, покрытых людьми, удалявшимися из мест битвы, но и здесь неприятельские ядра достигали их, устилая землю трупами. Я нашел дивизию Неверовского и несколько полков 7-го корпуса (Раевского) внутри города, на левом фланге; на правом, 24-я дивизия (Лихачева) защищала цитадель, а горсть людей 3-й дивизии (Коновницына) обороняла Малаховские ворота.

Почти все остальные войска корпуса Дохтурова были уже не в состоянии сражаться. Самого Дохтурова я нашел подле Малаховских ворот. Окруженный свитою, он стоял под градом ядер; Коновницын был примером деятельности и рвения, но он считал город без присылки свежих войск потерянным.

Сквозь толпы мы пробрались кое-как за ворота, к мосту через городской ров, и увидели, что неприятель держался в домах предместья. Это подало надежду на выигрыш времени. По счастью, при первом виде урона, понесенного войсками Дохтурова, я послал к Барклаю просить о присылке ко мне моей дивизии, состоявшей тогда из 6700 человек.

Я поспешил ей навстречу и, тотчас по ее приходе, послал два полка через мост влево, в Рачинское предместье, где они, вместе с гвардейскими егерями и несколькими пехотными батальонами, успешно атаковали поляков. При этом пал под нашим штыком генерал Грабовский, тщетно пытавшийся проникнуть в город чрез отверстие в стене, и пылающее предместье погребло под своими развалинами тысячи неприятельских трупов.

Другая бригада моей дивизии была послана вправо, на подкрепление Лихачева, а сам я, с 4-м егерским полком, пошел чрез Малаховские ворота в намерении вытеснить неприятеля из ближайших к ним мест и снова занять потерянный нами покрытый путь. Передовые мои войска были раздроблены неприятельским огнем, но, несмотря на это, головной батальон полка, предвидимый храбрым майором Гепдекеном, безостановочно, под градом ядер и пуль, кинулся вперед, к покрытому пути, и овладел им.

Оставив у Малаховских ворот Коновницына, я поспешил сам к Раченке, как мне сначала было приказано и потом повторено Барклаем де Толли. В это время Наполеон увидел себя в необходимости прибегнуть к артиллерии и почти из ста орудий открыл огонь по предместьям и городской стене, что заставило меня вывести войска из Раченки в покрытый путь. Это было уже последним действием битвы на нашем левом фланге.