Миниатюрист - Джесси Бёртон

Спустя пару часов раздается стук в дверь, и, не дождавшись ответа, входит Корнелия.

– Что у вас с рукой? – спрашивает она.

Нелла не шевельнулась.

– Да ладно. Не вы первая.

Нелла смотрит на нее как в тумане.

– Как ты догадалась?

Корнелия смеется.

– Я прожила в этом доме, можно сказать, всю жизнь. Она как краб: цапнула – и снова спряталась в своем панцире. Я уж давно не обращаю внимания и вам советую.

Нелла заколебалась. Корнелия, похоже, проявляет искреннее участие, и Неллу вдруг охватывает желание, чтобы ее по-матерински пожалели. Она показывает руку.

– Хороший будет синячок, – присвистнув, говорит Корнелия.

– А ты зачем…

– Вставайте. Мы идем в церковь.

– Нет.

– Так решила Марин.

– Я не пойду с этим крабом.

– Придется. – Корнелия вздыхает и, к удивлению Неллы, поглаживает ее по больной руке. – Проще пойти.

Нелла сознательно отстает на шаг от Марин, которая так громко топает по булыжной мостовой, словно та чем-то не угодила персонально ей. Позади осталась Херенграахт, и Вийзельстраат, и мост, и торфяной рынок, а отсюда уже рукой подать до Старой церкви. Денек лучше не придумаешь, терракотовые крыши горят, как киноварь, и неприятные запахи с канала растворяются в прохладном воздухе. Мимо погромыхивают экипажи, и по каналам снуют суденышки с людьми, товарами и даже овцами. Нелла думает о синяке и о таинственной записке, ей ужасно хочется поскорее разгадать загадку, выяснить, кто этот человек, чье письмо Марин так старательно прячет от посторонних глаз, из-за которого ее пальцы готовы щипать каждого от страха и ярости.

– А где Йохан? – громко спрашивает она у Корнелии.

– На работе, – отвечает та, не поворачивая головы.

У Неллы в голове все перемешалось: султаны, сахар, серебро, слова Отто о том, что богатство надо поддерживать, иначе все утечет сквозь пальцы. Она понимает, что не надо задавать лишних вопросов, на которые следует один ответ: «Нет». Но любопытство сильнее доводов разума.

Их провожают взглядами люди с суденышек, откровенно разглядывают прохожие. Ни один их шаг по Дамстраат, мимо вытянутых вверх домов на Вармейстраат и витрин магазинов, торгующих итальянской майоликой, лионским шелком, испанской тафтой, нюрнбергским фарфором и гарлемским полотном, не проходит незамеченным. В глазах мужчин и женщин – оторопь, ревность, презрение и откровенный страх. Мужчина с лицом, изрытым оспинами, сидящий перед церковью на низкой скамеечке, бросает реплику по поводу темнокожего Отто:

– Я не могу нигде устроиться, а ты даешь работу этому скоту?

Марин напряглась, но не остановилась, зато Корнелия подходит к сидящему и заносит кулак перед его изъеденной болезнью физиономией:

– Это Амстердам, рябая рожа. Побеждает лучший.

Глядя на ее кулачок, мужчина разражается смехом.

– Это Амстердам, сучка. Лучший – это тот, кто дружит с нужными людьми.

– Корнелия, придержи язык, – говорит Марин. – Господи Исусе, неужели мы все оскотинились?

– За десять лет, что Отто живет здесь, ничего не изменилось, – ворчит служанка. – Что за народ!

Отто ничего не говорит, но Нелла видит, как сжимается его кулак, взгляд устремлен вперед и глаза делают вид, что ничего не видят, а уши – что ничего не слышат.

В основном все таращатся на Отто, но, слава богу, остальные помалкивают. Марин отличается большим ростом и со своей длинной шеей и высоко поднятой головой похожа на ростру корабля, оставляющего в фарватере волны повернутых в ее сторону голов. Идеальная голландка, безупречная, красивая, целеустремленная, единственное, чего не хватает, думает Нелла, так это кольца на пальце. Они с Корнелией с трудом за ней поспевают, а вот Отто с его длинными ногами держится рядом.

– Йохану следовало пойти с нами, – говорит ему Марин. – Со стороны это выглядит…

– Скоро придет партия сахара с Суринама, мадам. Ему надо подготовиться.

Марин, машинально обходя грязную лужу, ничего на это не отвечает.

– Сахар, – после паузы, словно взвесив это слово, произносит она с ненавистью. Марин протестующее подняла руку, и Нелла про себя отмечает, сколь изящны ее пальцы. – Довольно. Я не хочу говорить на улице на эту тему.

Отто притормаживает и дальше идет бок о бок с Корнелией.

Нелла никогда раньше не была в Старой церкви. В сравнении с их церквушкой в Ассенделфте она кажется кафедральным собором. Летящие белые колонны разделяют арочные своды нефа, а старый деревянный потолок покрывают немногие католические росписи, которые решено было сохранить: яркие фигуры святых покровителей, торговые суда, образ Иисуса Христа. Сквозь оконные витражи, изображающие библейские сцены, пробиваются солнечные лучи, и видавший виды пол весь в разливах красного и золотого, сине-фиолетового и зеленого. Так и хочется окунуться, но имена усопших вовремя напоминают Нелле, что это не вода, а каменные плиты. Под ними покоятся высохшие кости мужчин и женщин, чьи души, верит она, обретаются где-то в вышине над фронтонами и крышами великого Амстердама.

В церкви суета – живые заявляют о своих притязаниях. Нелла удивлена допустимым шумом, все сплетничают и обмениваются любезностями, бегают малыши и собаки без поводка. Одна даже справляет нужду у колонны, беспечно задрав ногу. Отовсюду проникает свет, как будто Господь на один час сосредоточил все свое внимание на этом устремленном ввысь пространстве и бьющихся в нем сердцах. Собачий лай и детский лепет карабкаются по беленым стенам и лишь отчасти поглощаются деревянными перекрытиями.

А эти четверо проходят вперед, и Нелле так и хочется оглянуться.

…Позже она будет спрашивать себя о причине – может, в этом гуле, нарастающем волнами, в этой толкотне и сумятице она увидела нечто такое, чего и не было?

Ее, всю их четверку, разглядывала женщина, одна занимавшая скамью у бокового входа. Солнце, пробивавшееся сквозь единственное окошко в простой раме, золотило светлые волосы на макушке. Нелла физически ощущала этот взгляд: ее измеряли, ее оценивали. Глаза у женщины были необычного оттенка, почти оранжевые. Несмотря на их теплоту, Нелла вдруг почувствовала озноб. Она поглубже запахнулась в жакет, пожалев, что нет шарфа. А вот Корнелия, похоже, не заметила, как похолодало.

Позже Нелла объяснит это сыростью старой церковной кладки. Возможно, и так, но ведь глаза-то были настоящие…

– Смотри вперед, – властный голос Марин заставляет ее отвернуться, и бодрящий холодок мало-помалу отпускает.