Жестокое милосердие - Робин Ла Фиверс

Они тоже не знают. Некоторое время уходит на ощупывание и простукивание стены, наконец что-то щелкает, и она подается. Чудище наваливается плечом и окончательно отжимает потайную дверь. Из нее веет холодным, сырым сквозняком.

— Нам понадобится свет, — говорит де Лорнэй.

Я спешу к столу и от единственной горящей там свечки зажигаю еще три. Две вручаю спутникам, третью оставляю себе. Они смотрят на свечу, зажатую в моем кулаке, но не делают попыток меня удержать.

В потайных коридорах царит кромешная темнота, слабое сияние, проникающее из моей комнаты, очень скоро меркнет позади. Ни окон, ни дверей, вообще никаких входов и выходов. Лишь серый камень со всех сторон. Я поневоле вспоминаю монастырские крипты. И как только Дювалю удалось продержаться здесь так долго?

Ход то и дело разветвляется. Мы тщательно и методично исследуем каждый новый коридор. Темнота мешает двигаться быстро, к тому же здесь нет никаких ориентиров, а окликать Дюваля мы не решаемся. Мало ли кто может услышать нас в расположенных по сторонам комнатах.

Ход все ветвится и петляет. Я уже беспокоюсь, сумеем ли мы вернуться, когда у Чудища вдруг вырывается:

— Ох ты!..

— Лучше уж от яда помереть, — отвечает голос из темноты, — чем под сапогами у такого здоровенного тупицы.

— Дюваль… — Слова застревают у меня в горле, и я бросаюсь мимо Чудища и де Лорнэя — к нему. Он сидит, прислонившись к каменной стенке, беспомощный и ужасающе бледный. — Ты жив!

«Пока», — следовало бы мне добавить. Все это звучит глупее некуда, но я чувствую такое облегчение — куда уж тут еще и что-то умное говорить!

— Жив, жив, — бормочет он. — Только вот ноги не слушаются.

Склоняюсь над его безжизненными ногами, заодно пряча лицо. Яд все больше распространяется по его телу и уже парализует конечности. Скоро дойдет черед до сердца и легких.

Чудище оттирает меня могучим плечом и цокает языком, как заботливая нянька над заболевшим младенцем.

— И когда ты только пить научишься, — говорит он.

Де Лорнэй присоединяется к нему. Они явно намерены поднять его и перенести. Знаю, ему не хочется, чтобы я видела его таким. Поэтому забираю у мужчин свечи и поворачиваюсь, готовая освещать путь.

Мне нужно собраться с мыслями. Почему ничего не пишет Аннит? Могла ли настоятельница перехватить мою записку? Или моя просьба до такой степени противоречит учению монастыря, что Аннит не сочла возможным исполнить ее? С трудом подавляю нервный смешок. Я, мастерица-отравительница, готова душу продать за противоядие! Которое, по-видимому, даже и за такую цену невозможно добыть.

Теперь, когда мы отыскали Дюваля, ход больше не кажется мне таким уж темным и невозможно длинным. Несколько минут — и мы друг за другом вываливаемся назад в мою спальню. Я ставлю свечи на стол и растапливаю очаг, а Чудище с де Лорнэем укладывают Дюваля в постель.

Они тихо переговариваются между собой, я же снимаю с углей котелок подогретого бульона. Как хочется упасть на искалеченное тело Дюваля и разрыдаться!.. Вместо этого я ставлю чашку с бульоном на поднос, добавляю кусочек хлеба и, расправив плечи, несу все это к постели.

— Есть новости, — говорю я ему.

Он отказывается от пищи, но я непреклонна:

— Пока не поешь, ни слова не скажу!

Дюваль переглядывается с Чудищем, и я вижу, что подобная трата сил кажется ему излишней. Он уже примирился с тем, что умирает. Более того, смерть ему куда милей перспективы остаток дней пролежать беспомощным полутрупом, не способным двигаться без посторонней подмоги. Вот только меня это решительно не устраивает, и я вкладываю ему в руки ложку.

— Рассказывай, — ворчит Дюваль, поднося ее ко рту.

— Французы нарушили границу. Они вторглись в Бретань и взяли Ансени, Фужер и Витрэ.

Ложка замирает в воздухе.

— Наследные владения маршала Рье?

— Вот именно, — говорю я.

Кто-то из мужчин присвистывает, то ли Чудище, то ли де Лорнэй.

— Ты ешь давай, — велю я и, дождавшись, чтобы он проглотил еще ложку бульона, продолжаю: — Капитан Дюнуа полагает, что мы можем использовать это обстоятельство для примирения с маршалом Рье.

— Незачем ей искать примирения с Рье, — яростно произносит Дюваль. — Пусть потребует, чтобы он сам явился к ней, моля о прощении! Нельзя, чтобы она ехала к нему первая!

Поневоле спрашиваю себя, кто это на самом деле говорит — Дюваль или отрава. Не таково у герцогини положение, чтобы чего-то требовать. И я говорю:

— Мне не по сердцу маршал Рье и то, что он натворил, но если есть шанс привлечь на свою сторону союзника, почему ей хотя бы не подумать об этом?

— И как собираются осуществить примирение? — спрашивает он.

— Поедут в Нант, чтобы убедить его вернуться под знамена герцогини и повести ее войска против французов.

Дюваль откусывает хлеба:

— А Крунар что сказал?

— Предложил ей запереться в Геранде и ждать помощи, но Дюнуа и сама государыня с ним не согласились, и их мнение возобладало.

— Когда они выезжают?

— Завтра на рассвете, — говорю я ему. — Пока ни в Нанте, ни при французском дворе еще не проведали об их плане.

У него вырывается ругательство:

— Неужели они не понимают, что, скорее всего, едут прямо в ловушку?

— Не говоря уже о том, что французы орудуют на нашей земле, то есть наверняка разослали во все стороны шпионов и дозоры, — добавляет Чудище. — Отряд-то хоть большой будет?

— Нет. Человек двадцать, не более.

Чудище кивает:

— То есть любой французский разъезд перебьет их, как кур.

Дюваль роняет голову на подушку:

— Во имя пяти ран Христовых, ну и выбрал же я время, чтобы лежать тут отравленным!

— Отравленным?! — Де Лорнэй сжимает в кулаке игральные кубики, которых так и не выпустил, и делает шаг в мою сторону.

Что еще хуже, Чудище поднимает огромную голову и смотрит на меня больными глазами, так, словно я жестоко предала и Дюваля, и его самого.

— Да не я это! — рычу в ответ. Они молчат, и я взываю к их разуму: — Подумайте наконец! Если бы это я его отравила, побежала бы сегодня за вами?!

Кажется, это наконец действует, хотя де Лорнэй и продолжает коситься на меня с мрачной угрозой. Я отношу опустевший поднос на столик возле камина, а Дюваль уже составляет новый план действий:

— Чудище, де Лорнэй, когда уйдете отсюда, ступайте без промедления к Дюнуа. Делайте что хотите, но вы должны быть в отряде, который выедет в Нант. Исмэй!

Я подбегаю.

— Я хочу, чтобы и ты поехала. Будь при герцогине неотлучно, как щит… которым ты действительно можешь оказаться. Не отходи от нее ни на шаг!