Грозовой фронт - Евгения Александрова

Громко закричали птицы в низких облаках, а камни словно дрогнули под подошвами сапог, Алекс даже покачнулся, чтобы устоять на месте.

Варий повернулся к нему. Одетый во всё белое, он выглядел как-то иначе. И вдруг показался старше, намного старше того, как представлялся Алексу прежде.

Замерев на мгновение, Варий повторил тот жест с касанием ладонью сердца, как приветствовали Алекса все жители монастыря. Солнце заходило за спиной мастера. Вчерашний туман исчез без следа, небо стремительно меняло свои цвета: разливалось багряно-оранжевым и уходило в пугающую глубину.

— Закат и рассвет — то время в течение дня, когда мир особенно тонкий, — произнес вдруг Варий. — Многие в эти минуты чувствуют нечто, тревожащее душу. Ярче ощущается связь с миром.

— Эта связь с миром… она меня пугает.

Он сходит с ума или земля и впрямь дрожит сейчас? Алекс стоял на вершине горы, чувствуя себя на палубе корабля при начале шторма, когда волны еще не набрали силу и только грозятся, кидаясь на покатые бока корпуса. Песок принялся медленно сыпаться с вершины, его подхватывал ветер, а валуны мелко задрожали от качки.

Утром Варий говорил об этом месте, где лучше чувствуешь магию.

Сейчас Алекс чувствовал ее сполна — она яростна и столь сильна, что может стереть эти горы как разломать песочный замок. И она хочет разрушить все ветхое, нежизнеспособное — то, что мешает ветру реветь на просторе. Мешает ему жить.

Что-то происходит. Что-то, что не поддается больше контролю. Может, он зря пришёл сюда! Может, сейчас весь священный город рассыплется на части, как «Ясный», разбитый вдребезги бурей.

— Ты пытаешься закрыться, возвести нерушимые границы между сознанием и окружающим, — повысил голос, чтобы стать громче ветра, Варий. — И вместе с тем твоя сила не признает несвободу, это как пытаться запереть стихию в тесную клеть…

Варий поднялся и встал перед Алексом, не обращая внимания, на сильные порывы, что вовсю трепали одежду.

— Долгие годы я справлялся с этим, что изменилось? — глухо спросил Алекс, пытаясь остановить кружение мира. — Что?!

— Я чувствую это как две противоборствующие силы, что разрушают тебя изнутри. Но трудности, посланные богами, — ступени, по которым мы поднимаемся и растём. Преодолеешь это — и поймёшь.

Преодолеть?! Но как, демоны его подери? Как, если это сводящая с ума магия отнимает все, часть за частью, лишает рук, ног, присваивает себе и использует, чтобы обрушиться всей мощью. Как только жил с этим Эрик, с таким оголенным чувством всего вокруг, без кожи, принимая это как данность?

— Что мне делать?!

Дрожь под ногами стала ощутимой настолько, что не давала сосредоточиться, собрать себя. Грохот прокатился над горами в унисон ревущему ветру. Алекс на миг обернулся — и с ужасом увидел, как часть горы медленно, прямо на глазах начала оседать, обрастая клубами поднятой каменной пыли. Огромный разлом молнией пронзил землю рядом, в провал посыпались камни с вершин.

Варий тоже пошатнулся. Это не бред. Это происходит на самом деле.

Это он несет смерть! Он умрет сам и погубит всех здесь, снова… или справиться с этим! Он ДОЛЖЕН справиться с этим!

— Ты должен сломать стены, — сказал Варий так, как будто не прямо сейчас стирается с лица земли весь монастырь.

Сломать стены! Это было физически невыносимо, признать, что он в самом деле ничего не знает о мире. Принять мир и принять себя — целиком, отдаться на волю свободного ветра, что яростно трепал одежду, позволить силе, дремавшей в крови, растечься по венам, позволить сознанию отрешиться от происходящего. Отказаться от самого себя.

Как шагнуть в обрыв, зная, что тебя там ждёт свободное падение и смерть скалится острыми зубцами камней. Шагнуть, не веря, что можешь лететь.

— Дай руки!

Алекс развернул ладони, а Варий положил свои сверху. Его руки были горячи, словно в центре ладоней полыхает собственный огонь.

Они стояли на краю мира и пропасти, а вокруг закручивалась воронка, стирая грани действительности. Ветер, камни, небосвод с потоком облаков. Пыль и песок. Варкий заговорил на даори то, что прежде Алекс не слышал на практике. Слова зазвучали так глубоко и ясно, что Алекс не сомневался: они проходят прямо через сердце, меняют его ритм, разжигают лавой кровь, что бежит по венам.

Но Варий будто передал часть своей веры и тепла, и под кожей закололо непреодолимое желание сделать этот шаг.

Уже ничего не исправить. Брат. Безумие. «Ясный», команда, Мейк. Всё уже произошло. Пора принять это и преодолеть эту ступень. Шагнуть — не вниз, вверх!

Ветер безумно взревел, когда еще одна гора рухнула вниз, рассыпаясь тысячей обломков, хороня под собой все прежнее, весь монастырь. И то место, на котором они стояли с Варием, принялось с ужасающим ревом оседать вниз. Это не остановить.

Это не надо останавливать. Алекс остался один на самой вершине последней горы. Мир замер на миг в шатком равновесии… Алекс сделал последний вдох и раскинул руки, больше не чувствуя под ногами опоры. И рухнул в свободное падение, запрокинув голову. Запрокинул так далеко, что видел только бесконечную линию горизонта и небо, что неслось ему навстречу. Утонул в этом небе.

Солнце ослепило глаза, Алекс зажмурился и почувствовал, как сознание ещё пыталось удержаться в хрупких границах, но сокрушающим потоком его снесло в неизвестность. Ничего не осталось.

И дыхание кончилось. Сдавило легкие. Отказаться от всего. Отказаться от себя. Дрожь охватила пальцы, снова предчувствие боли — и будто ударом гонга разбило на части.

Отняло всё, часть за частью, рассыпало в пыль.

Кругом одна чернота. Исчезли свет, тело, мысли, ощущения. Но впервые отдать себя миру стало… не больно. Что-то согрело, словно невидимый свет пронзил насквозь несуществующее тело. Где-то на окраине сознания — как тень от облака — мысль: «Безумие». Скользнула и растворилась в оглушающем потоке света.

Света, тепла. Полноты.

Забытые слова прозвучали вновь: «Боги… примите. Я — грешный сын этого мира. Плоть от плоти его, кровь от крови. Я — один вздох, один удар гигантского сердца, крохотная часть мироздания…»

И заходящее солнце.

И прежний мир, которого больше нет.

И… новый вздох, не воздуха — ослепляющего света, наполняющего до краев, и выдох — свет, и тепло гулкой пульсацией где-то в средоточии мироздания. Где-то там, где прежде был он сам.